Он порылся в карманах и достал уже знакомую Даше визитку.
– Вот! Позвонишь по этому телефону и скажешь, как с тобой связаться. Телефон запишут, я приеду и сразу позвоню. Я тебя не брошу, не бойся!
Она рассмотрела визитку. Телефон был тот же самый, что на визитке из «бардачка». Ничего нового девушка не узнала.
– Это ваш домашний телефон? – спросила она, чувствуя, однако, что ясного ответа все равно не получит. Так и произошло.
– По этому телефону меня всегда можно найти, – уклончиво ответил он. – Если что-то случится, в чем я очень сомневаюсь, мне дадут знать даже туда, в Венецию. Не впадай в панику из-за пустяков.
– Вам, конечно, пустяки… – Она положила визитку на стол. – Хорошо. Вечером приезжайте за мной, а пока… Пока я буду сидеть взаперти и никому не открою.
– И бабке прикажи, чтобы не отпирала кому попало, – велел он.
– Ей прикажешь! Но она и сама не откроет, смертельно боится воров. А вот как я на работу буду из клуба ездить…
Все образуется, – пообещал он. – Могу дать совет: пользуйся городским такси, никаких частников, только такси. Будешь вызывать такси в клуб, когда соберешься куда-то, и из больницы, когда будешь уезжать в клуб. Я не думаю, что он переоденется таксистом и заимеет машину с «шашками» на борту…
– Пожалуй, так будет лучше всего, – кивнула она.
На этом они и расстались. Он уехал и уже откуда-то из города или из собственной квартиры (она не спросила об этом) позвонил и велел никуда не высовывать носа – за ней по-прежнему следят. Он видел машину и того человека. Машина уехала из двора прямо перед ним, и он не смог ее выследить – потерял в потоке общего движения где-то за Дворцовым мостом.
Она только вздохнула. Ни ужасаться, ни плакать, ни просить о помощи она больше не могла, да и не считала нужным.
«Помочь себе могу только я сама, – думала Даша, укладывая в дорожную сумку вещи. – И больше мне не на кого рассчитывать… Одна на всем свете».
Она вспомнила о матери.
«Но что мама может сделать для меня? Это я должна что-то делать для нее сейчас, когда получаю почти вдвое больше, чем она… Должна ей помогать и, во всяком случае, не создавать лишних проблем… Как она была бы счастлива, если бы я вышла замуж! Она только об этом и мечтает каждый раз, когда пишет мне письмо или звонит… Спрашивает: нет ли у меня кого, и осторожна ли я, и Не собралась ли замуж… И не понимает, не понимает, что мне нужен был только он… Если из всех людей мне нужен был только он, то уже никогда… Никогда…»
Она с досадой швырнула в сумку черный свитер и юбку и призадумалась о том, как объяснить Ларисе свою неожиданную перемену в поведении.
«Она обязательно вспомнит, как я изо всех сил отпиралась от ночевки в клубе. Она ведь не дура, в самом деле. И вдруг я заявлюсь с такой вот сумчонкой и прошу убежища… Как мне объяснить это? Может, сказать, что у меня в комнате затеяли капитальный ремонт? Или что у нас отключили отопление и не обещают врубить в ближайшие дни? Все сгодится, если только она не вздумает проверять, так ли это в действительности… Кто знает? Она может и проверить, ведь у нее есть мой адрес. Ничего, обойдемся байкой об отоплении. Так бывало не раз, а батареи все равно плохо прогреваются… Даже если она вздумает позвонить Настасье Филипповне, чтобы спросить, правда ли это, та ответит ей, что, почитай, всю зиму не топят. И так ежедневно жалуется…»
Даша обрадовалась, что нашла такой выход, и направилась на кухню известить старуху о своем отъезде.
Та, как и следовало ожидать, не только не обрадовалась, что Даша уезжает, но, наоборот, завопила:
– А я?! Меняна кого же?!
Девушка привыкла к таким переменам в ее настроении. Когда Даша была здесь, рядом, старуха не упускала случая пожаловаться на нее кому-нибудь и обвинить во всех смертных грехах, в том числе – в лености, нечистоплотности, в том, что Даша не вворачивает вовремя перегоревшие лампочки в коридоре и отказывается платить за мойку окон на общей кухне.
Как обстояло дело реально, старуху нимало не волновало. Она продолжала утверждать, что земля еще не носила таких наглых и грязных девиц, как соседка, и она, Настасья Филипповна, уже совсем замучилась, прибирая за паршивкой. Но всякий раз, когда Даша намеревалась покинуть квартиру – обычно, чтобы уехать к матери, – старуха вставала на дыбы, немедленно соображая, что теперь некому будет мыть полы, выносить ведро и вкручивать все те же лампочки, часто становившиеся предметом раздора, ибо Настасья Филипповна обожала выкручивать их по ночам и вставлять свои собственные, только перегоревшие. Все попытки Даши уверить ее в том, что лампочка на кухне еще вчера была грушевидной, а сегодня, когда перегорела, почему-то оказалась круглой, никак не действовали. Настасья Филипповна в таких случаях просто утверждала, что Даша рехнулась и сама не знает, что говорит.
И Даша отступала, в душе проклиная и бабку, и ненавистную квартиру, но не осмеливаясь высказать всего этого вслух. Настасья Филипповна иной раз нагоняла на нее настоящий страх, особенно когда выходила на тропу войны.
Так все вышло и теперь. Старуха всплескивала руками, и ее желтый махровый чепчик колыхался на голове. Она причитала:
– На кого же ты меня оставляешь, Дашенька?! Кто же мне, старухе старой, ведро вынесет?
– Ваш сын, – веско отвечала Даша, уже начинавшая жалеть бабку, которая на самом деле была «невыходной»: лет пять, как сидела дома. – Пусть ваш сын, когда приезжает сюда, вместо того чтобы ломиться в мою комнату, выносит вам ведро и чистит унитаз, которым он, кстати, пользоваться не умеет.
– Как?! – Старуха даже задохнулась. – Да ты что – одурела?! Кто тут не умеет?! Это ты, деревня, прискакала сюда из своего сраного Пскова…
Даша громыхнула сковородой, которую отмывала металлической щеткой, и сверкнула на старуху глазами.
– Хватит, Настасья Филипповна! Мне неохота с вами ругаться всякий раз, когда я уезжаю. Если не можете обойтись без прислуги – наймите.
– На-нять?! – проскандировала старуха, трагически воздевая руки к закопченному потолку с отваливающейся штукатуркой. – А на какие шиши такие?! У меня-то нет такого хахаля богатого, как у тебя, прошмандовка!
– За оскорбление личности могу вас по статье притянуть, – хладнокровно отвечала Даша. Как-никак, а кухонные перепалки с Настасьей Филипповной хорошо ее закаляли, и иной раз казалось, что теперь ей ничего не страшно. В какой-то мере это даже помогало в жизни.
«Но как бы я хотела, чтобы такой опыт мне никогда не пригодился! – вздохнула она про себя. – А то не заметишь, как сама стервой станешь…»
– Скажешь тоже! Прислуга! – продолжала проповедовать Настасья Филипповна.. – Это ты, что ли, прислуга?! Пальцы вон какие белые!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
