и кивает.
"И это все?" - спрашивает он. "У нас были все эти моменты вместе, мы провели все эти ночи, и мы... мы чувствовали то, что чувствовали, но все это было чушью. Это то, что ты мне говоришь? Или не говоришь?"
Я влюблен в тебя, Коул.
Это единственное, что я хочу сказать, и единственное, что я не могу.
"Ладно, тогда я пойду, потому что не могу сейчас находиться с тобой в этой комнате", - говорит он, его голос срывается. "Спокойной ночи".
Дверь захлопывается за ним, и тишина в номере становится оглушительной. Конверт все еще в моей руке, портрет все еще передо мной. Я достаю документацию. Здесь есть фотокопии старых записей от акушерки. Гражданские архивы о рождении мужчины в Хевере. И там есть мое имя, написанное черным по белому: Амброзиус Эдвард Мид-Финч, родился у Тимоти и Кэтрин утром 3 июня 1762 года.
Боль сжимает мое сердце, и я медленно заставляю себя встать перед портретом. Дрожащими пальцами я снимаю брезент. Я созерцаю мастерство Коула всего три секунды, а затем разражаюсь слезами.
"О, боги..."
Портрет - это все, что я хотел, и даже больше, о чем я когда-либо мечтал.
Коул изобразил меня в стиле Элизабет Ле Брюн, мастера-портретиста, прославившегося своими картинами Марии Антуанетты. Стиль воспроизведен настолько точно, что мог быть написан рукой самого Ле Брюна.
С одной стороны - моя книжная полка со старыми, редкими книгами, с другой - окно, из которого на меня падает косой свет. Коул украсил мой красный костюм так, что на нем есть золотая вышивка и золотые пуговицы. Брюки из черного атласа с высоким блеском, а на мне белый парик, соответствующий эпохе. В моих глазах озорной блеск. Малейший намек на улыбку Моны Лизы.
И в моем выражении лица нет стыда. Ни намека на позор. Или изгнания. Или брошенности.
Я выгляжу достойно.
Я падаю на колени и в течение долгих мгновений не могу ничего делать, кроме как плакать. Я плачу по Коулу. По мне. За то, что со мной сделали. За то, что я сделал с собой. Я рыдаю, пока меня не выворачивает наизнанку и ничего не остается.
Майн Шац, ты знаешь, что ты должен сделать.
Я вскидываю голову, гнев пробивается сквозь слезы.
"Майн Шац, майн Шац", - кричу я, насмехаясь. "Что это значит? Кто там?"
Но нет ничего, кроме правды, что я не заслуживаю Коула. И в тот же миг, когда я признаю свою любовь к нему, приходит уверенность, что я должен его отпустить.
Клуб Notorious заполнен извивающимися телами, которые подпрыгивают под музыку диджея. Здесь и там перекрещиваются огни разных цветов. Арманд и другие Пороки здесь; я вижу их у бара, они смеются в триумфе, потому что Коул с ними. Он выпивает рюмку какого-то ликера, затем проталкивается мимо них, чтобы присоединиться к танцующим. Боль и страдание на его лице видны так ясно, как будто он их нарисовал.
Я прячусь в толпе, не высовываясь, когда приближаюсь к Коулу, стараясь, чтобы Порок меня не заметил. Я попытаюсь похоронить свое признание под шумом музыки и людей, хотя знаю, что провал неизбежен.
Я хватаю Коула за руку и тащу его в заднюю часть клуба, прежде чем он поймет, что это я.
"Амбри", - говорит он, когда я прижимаю его к стене.
Мое сердце разрывается, потому что он так рад меня видеть. Потому что он пьян и думает, что я здесь, чтобы быть с ним и сказать ему, что я люблю его так же сильно, как он любит меня.
Потому что это так, больше, чем я когда-либо любил что-либо.
"Ты самый красивый мужчина здесь", - говорит он, перекрикивая шум клуба. "Я так рад, что ты пришел".
Его руки обхватывают меня; он хочет поцеловать меня, но я поворачиваю голову и прижимаюсь губами к его уху.
"Беги, Коул", - шепчу я дрожащим голосом. "Беги далеко отсюда. Беги в Нью-Йорк. К Люси и Касу".
"Что? Я едва слышу тебя".
Мне хочется плакать. Я сжимаю его плечи, желая, чтобы он выслушал и понял.
"Помнишь, что я говорил тебе о сопротивлении? Ты в опасности. Уходи от этих ужасных людей. Не глотай их таблетки или ложь. Не слушай ничего из того, что они говорят. Они тебе не друзья. Они…".
В мгновение ока дюжина рук из тени - слуг Асмодея - хватает меня за руки и тащит прочь. Они тащат меня сквозь танцующих людей; я прохожу сквозь них, как холодный ветер - призрак. Коул отдаляется, как закрывающийся телескоп, а затем я перехожу на другую сторону.
Наступает короткий момент дезориентации. Когда я прихожу в себя, я нахожусь в своей демонической форме, обнаженный, распростертый лицом вниз на холодном камне царства Асмодея, прижатый к нему слугами. На меня смотрит эрцгерцог с тремя головами - быка, барана и человека.
"Предатель", - говорит он, и его голос гремит у меня в голове. "Я закончил с тобой. Твоя боль начинается сейчас".
Тяжелые, скрипучие шаги сотрясают фундамент подземелья, и из моего лежачего положения - моя щека прижата к камню - я вижу голема. Древний дух земли, который был заключен в каменное тело демонами много веков назад. Так давно, что они уже не полностью сознательные, а бездумные слуги. Этот почти три метра в высоту и топает ко мне, его каменные ноги заставляют землю дрожать. Его глаза - крошечные желтые огоньки, вписанные в каменное лицо. Сильное давление его ноги на мою поясницу прижимает меня к земле, и слуги убегают. Страх течет в моих жилах вместо крови. Я дышу, как задыхающаяся собака, мой пульс слишком быстр, чтобы считать каждый удар.
"Начнем просто", - говорит Асмодей. "Оторвем ему крылья, по одному за раз. Когда они отрастут, оторвем их снова. Для начала - десяток лет, а потом перейдем к чему-то по-настоящему болезненному". Его бычья голова кивает на голема. "Начинай."
Я скорее чувствую, чем вижу, как существо наклоняется надо мной, а затем его каменные руки хватают мое правое крыло.
"Нет. Нет. Нет!"
Раздается ужасающий хруст костей. Агония пронзает мое плечо, проходит через грудь и вниз по позвоночнику. Мой рот открывается
