в крайность выслушивания. Ему очень поможет, если уже на первой сессии он услышит что-то настоящее или личное от психотерапевта. Это поможет преодолеть продуцирующее стыд напряжение, возникающее в динамике “заметный (клиент) — незаметный (психотерапевт)” Когда один человек уязвим, а другой — нет, стыд получает пространство для роста. Это также создает вероятность того, что клиент застрянет в регрессии, возвращающей его в детство, когда уязвимый ребенок снова и снова был отвержен, как ему тогда казалось, неуязвимыми родителями.
Исходя из этого, многие мои коллеги считают групповую психотерапию особенно эффективной для работы над чувством стыда, так как она исправляет этот дисбаланс, создавая среду, в которой все участники становятся уязвимыми.
В связи с этим стоит упомянуть проходивший около 15 лет назад большой опрос калифорнийских психотерапевтов. В опросе спрашивалось об их терапевтических предпочтениях, и более 90% респондентов подчеркнули, что им не нужен психотерапевт, выполняющий роль “пустого экрана”, а нужен тот, кто иногда высказывает свои мнения и дает советы.
В течение 25 лет на своих первых сессиях я обычно спрашиваю клиентов: “На основе своего предыдущего опыта в психотерапии, что бы вы хотели и что не хотели бы видеть в нашей совместной работе?” Как часто клиенты отвечают аналогично ответам психотерапевтов в опросе!
Более того, второй, наиболее распространенный ответ, который я получаю, состоит в том, что клиент не хочет иметь психотерапевта, который все время говорит. Многие высказались предельно точно: “Когда я не могу вставить ни одного слова”. Как бы мне хотелось, чтобы наши тесты на квалификацию могли выявлять и дисквалифицировать нарциссов, которые получают лицензию, а затем превращают своих уже и так созависимых клиентов в “поглотителей звука”. Это другая крайность психотерапевта, выполняющего роль “пустого экрана”
Психообразование как часть диалогичности
Опыт научил меня, что пережившие детскую травму клиенты обычно извлекают пользу из психообразования в отношении кПТСР. Когда клиенты видят всю картину восстановления от кПТСР, они становятся более мотивированными к самопомощи. Это также усиливает их общий уровень надежды и полноценное участие в терапевтическом процессе. Иногда я задаюсь вопросом: является ли рост популярности коучинга реакцией на пренебрежение, испытываемое клиентами к традиционной психотерапии?
Одна из худших форм терапевтического пренебрежения возникает, когда психотерапевт не замечает или не борется с непрекращающимися тирадами ненависти к себе клиента. Я думаю, что это сродни молчаливому одобрению и тайному сговору с внутренним критиком клиента.
Возможно, терапевтическая отстраненность и воздержание от обратной связи происходят от синдрома отсутствующего отца, которым страдают так много западных семей. Возможно, традиционная психотерапия переоценивает материнские принципы слушания и безусловной любви и пренебрегает отцовскими принципами поощрения и руководства, которые лежат в основе коучинга.
Конечно, слишком много коучинга так же антитерапевтично и не сбалансировано, как и слишком много слушания. Это может помешать процессу самоисследования и самопознания клиента, как было описано выше. В худшем случае это может заманить психотерапевта в нарциссическую ловушку влюбленности в звучание собственного голоса.
В лучшем случае коучинг является незаменимым терапевтическим инструментом. Как отцовство и материнство необходимы, чтобы воспитать уравновешенного ребенка, так и отцовство и материнство следует применять для устранения задержек развития у ограниченного в привязанности клиента.
Умный психотерапевт ценит то и другое, интуитивно балансируя между ними в зависимости от потребностей развития клиента в данный момент. В некоторых случаях мы управляем клиентом посредством психообразования, терапевтического самораскрытия и активных позитивных замечаний, но большую часть времени мы осторожно поощряем спонтанные попытки клиента самовыражаться и осуществлять словесную вентиляцию.
Я считаю, что как на ранних, так и на последующих этапах психотерапии последний процесс, как правило, должен преобладать. Поэтому во всех проводимых мной терапевтических сессиях я слушаю примерно 90% от всего времени.
Наконец, я часто замечаю, что заключительный этап психотерапии обычно характеризуется нарастанием диалогичности — большей уравновешенностью высказывания и слушания. Это взаимопонимание в разговоре является ключевой характеристикой здоровой близости. Кроме того, когда психотерапия успешна, развитие взаимности помогает клиенту создавать более здоровые отношения во внешнем мире.
Диалогичность и типы защитного реагирования
По причине детской отверженности и ее постоянного повторения в более поздних отношениях многие типы защитного реагирования готовы на все, чтобы быть услышанными. Однако разные типы в ходе психотерапии существенно отличаются своими потребностями в диалоге.
Тип уступки (созависимость), который выживал в детстве, играя роль “поглотителя звука”, жилетки для слез своего родителя, может защищаться слушанием, побуждая психотерапевта слишком много говорить. Защищаясь, представители этого типа могут даже вовлечь беспечного психотерапевта в нарциссический монолог.
Тип ступора (диссоциация), который рано научился находить безопасность за стенами молчания, нуждается в большем подбадривании, чтобы обнаружить свои внутренние переживания и рассказать о них. Психообразование поможет ему понять, как должна проявить себя его здоровая нарциссическая потребность, которая никогда не поддерживалась в его семье.
Кроме того, представители типа ступора могут легко потеряться в поверхностных и едва относящихся к теме свободных ассоциациях, когда пытаются говорить о себе. Это, конечно, должно приветствоваться в течение какого-то времени, но в конечном итоге мы должны помочь им увидеть, что их полеты фантазии или бесконечные мечтания — это проявления диссоциативной защиты.
Представители типа ступора должны научиться тому, что эмоциональное отключение в разговоре — это старая детская привычка, которая была выработана, чтобы избегать своей неутоленной эмоциональной боли. Поэтому мы должны постоянно направлять их к своим чувствам, чтобы они могли научиться выражать свои самые важные проблемы.
Тип борьбы (нарциссизм), который, приходя в психотерапию, часто занимает судейскую позицию, как правило, уклоняется от реальной близости, защищаясь разговором. Психотерапия может быть даже вредна для представителей этого типа, так как месяцы и годы непрерывных монологов на сессиях усиливают их убежденность в своих особых правах. Принимая роль пассивного слушателя, психотерапевт усиливает их защиту, заключающуюся в чрезмерном контроле за разговором, что разрушает его интимность. Рано или поздно мы должны включить нас самих в отношения, чтобы помочь им научиться слушать.
Когда я пишу это, то вспоминаю Гарри, моего клиента периода стажировки, чья слабая способность выслушивать свою жену испарилась после того, как его новой нормой и ожиданием от отношений стали 50 минут моего непрерывного слушания на сессиях. Я испытал чувство вины, когда узнал об этом из голосового сообщения его жены, что психотерапия сделала его еще более невыносимым. Однако несколько лет спустя я вздохнул с облегчением, когда другой клиент сказал мне, что жена Гарри в итоге почувствовала себя счастливой благодаря этому “терапевтическому” изменению. Возросший до небес эгоизм ее мужа стал для нее последней каплей, и с огромным облегчением она, наконец, ушла от него.
Психотерапевт, который сам является представителем типа уступки, может прятаться в слушании клиента и выявлении его защит, чтобы избежать страшной для него работы по постепенному проникновению в отношения и подталкиванию их
