либо ясной идеи куда им идти. Многие не могли найти свои полки еще несколько дней. На вершине Телеграфной горы французы захватили брошенный экипаж князя Меншикова, который был оставлен казаками. В экипаже они нашли походную кухню, письма царю, 50 000 франков, порнографические французские романы, сапоги генерала и элементы женского нижнего белья. На вершине остались остатки пикников, зонтики, подзорные трубы оставленные группами зрителей из Севастополя{284}.
Само поле битвы было покрыто телами убитых и раненых — 2000 британцев, 1600 французов и вероятно 5000 русских, хотя точные числа невозможно подсчитать, слишком много было их оставлено там. Британцы потратили два дня на то, чтобы очистить поле битвы от раненых. Они совершенно не позаботились взять с собой из Варны медицинское обеспечение — медицинские части с их повозками, фургонами, носилками оставались в Варне — поэтому врачи были вынуждены выпрашивать у интендантства военные телеги для вывоза раненых с поля битвы. Маркитант Джон Роу из интендантства выгрузил со своей телеги седла, чтобы помочь с ранеными и на своем пути обратно, чтобы забрать свой груз, он встретил группу раненых офицеров, среди них Хью Аннесли:
Офицер из тридцатого полка с раненой рукой частично поддерживал офицера из гвардейских шотландских стрелков. Этот офицер клонился вперед и из его рта капала кровь. Он не мог говорить, но написал карандашом в небольшой книге, что его звали достопочтенный Аннесли и что у него в горле засела пуля, после того как выбила ему зубы и часть языка. Он хотел знать какой частью поля (если я мог бы сказать) занимался врач его стрелков и не мог бы я препроводить его туда. Я не мог сказать ему ничего про врача… Я также сказал ему, что у меня нет права использовать повозку с мулом для иных задач, кроме той, к которой я назначен.
Хью Аннесли после возвращения из Крыма, черная повязка закрывает его рану
Аннесли пришлось искать врача самостоятельно. Какая помощь была ему предоставлена останется тайной, но ему скорее всего вырезали пулю, вероятно без использования правильной повязки и без всякого хлороформа чтобы снять болевой шок. Обработка раны на поле боя была примитивной. Штатный хирург Легкой дивизии Джордж Лоусон проводил свои операции на земле пока не нашли старую дверь, из которой сделали импровизированный операционный стол{285}.
Ранним утром следующего дня Сомерсет Калтроп, племянник лорда Реглана и один из его адъютантов, наполнил свою флягу бренди и «отправился прогуляться по полю боя».
Несчастные раненые были намного тише чем предыдущим вечером; многие несомненно умерли ночью, и многие были слишком слабы и истощены чтобы издавать что-либо помимо стона. Все были счастливы что-нибудь выпить… Это была ужасная картина — смерть во всех видах и формах. Я отметил особо, что те, кто был убит пулей в сердце или лоб казалось умерли с улыбкой на лицах, в основном они лежали на спине, руки в стороны, и ноги слегка раздвинуты… Те, кто по видимому умер в сильных болях, умерли от ран в живот; у всех их ноги и руки были согнуты и у всех гримаса боли на лицах{286}.
У русских не было возможности собрать своих раненых с поля боя[44]. Те, кто мог ходить, остались сами по себе, многие из них брели на перевязочные пункты, поставленные на реке Каче, в 15 километрах южнее Альмы, или ковыляли назад к Севастополю в течение нескольких дней. Русский санитар вспоминал первый вечер, когда он отправился со своими возами к Каче:
Сотни раненых были покинуты своими полками, и они, с душераздирающими криками и стонами и умоляющими жестами, просили погрузить их на телеги и повозки. Но что я мог для них сделать? Мы уже были перегружены. Я пытался успокоить их говоря, что их полковые фургоны вернутся за ними, хотя конечно это было не так. Один человек едва мог двигаться — у него не было рук и его живот был прострелен насквозь; у другого была оторвана нога и его челюсть размозжена, его язык вырван и его тело покрыто ранами — лишь выражение его лица просило глоток воды. Но где было взять хотя бы ее?
Тех, кто не мог передвигаться, примерно 1600 раненых русских солдат, были оставлены на поле боя, где они лежали несколько дней, пока британцы и французы, сначала собрав своих, занялись ими, хороня мертвых и вывозя раненых в свои госпитали в Скутари в окрестностях Константинополя{287}.
Через три дня после сражения Уильям Расселл описывал русских «лежащих вокруг, стонущих и животрепещущих»:
Некоторых свалили вместе в кучи, что их было бы легче убирать. Другие смотрели на тебя из кустов с яростью диких животных, зажимая свои раны. Некоторые умоляли, на неизвестном языке, но так что нельзя было ошибиться, дать воды или о помощи; держа свои искалеченные или размозженные конечности, или указывая на раны от пуль. Хмурые, сердитые взгляды некоторых из них пугали. Фанатичность и вечная ненависть сочилась из их глазных яблок, и тот, кто смотрел на них с жалостью и состраданием мог бы в итоге против своего желания понять, как эти люди в своей дикарской страсти могли бы убить раненых, и стрелять в завоевателя, который в своей щедрой человечности помог им проходя мимо{288}.
Были случаи когда раненые русские стреляли по британцам и французам дававшим им воду. Сообщали о случаях убийства раненых русскими на поле боя. Страх и ненависть к врагу были источником этих случаев. Допросы французами русских солдат, взятых в плен при Альме, раскрыло, что русским «их священники рассказывали совершенно фантастические истории — что они были монстрами, способными на самую свирепую жестокость и даже каннибализм»… Сообщения об этих «бесчестных» убийствах возмутили британских солдат и общественное мнение, подкрепляя их веру в то, что русские были «не лучше чем дикари». Но такое возмущение было ханжеством. Было зарегистрировано много случаев убийства британскими солдатами раненых русских, возмутительные случаи стрельбы британцами в русских пленных из-за того что они были «беспокойными». Следовало бы помнить, что британцы ходили среди русских раненых не только чтобы дать им воды, но иногда и обокрасть их. Они снимали серебряные кресты с шеи, рылись в их вещмешках ради сувениров и забирали себе на память то, что нравилось у живых и мертвых. «У меня есть прекрасный трофей для тебя
