дальности стрельбы русских ружей и артиллерии, пока гвардейцы не обнаружили это сами при Альме. Размышляя о влиянии винтовки Минье, русский военный инженер Эдуард Тотлебен писал в своих воспоминаниях о Крымской войне:
Предоставленные сами себе исполнять роль метких стрелков, британские войска не колебались под огнем и не требовали приказов или надзора. Таким образом вооруженные войска наполнились уверенностью как только они обнаружили точность и невероятную дальность стрельбы у своего оружия… Наша пехота со своими ружьями не могла достать противника далее чем за 300 шагов, тогда как они стреляли по нам с 1200. Противник, совершенно убежденный в своем превосходстве в стрелковом оружии избегал сражения на короткой дистанции; каждый раз когда наши батальоны наступали, они отходили на некоторое расстояние и начинали смертоносную стрельбу. Наши атакующие колонны преуспевали только в получении ужасных потерь и обнаружили неспособность преодолеть град из пуль, который превозмогал их, и были вынуждены отступать не достигнув неприятеля.
Без укреплений для защиты своей пехоты и артиллерии русские не могли защищать свои позиции на высотах против смертоносных винтовок Минье. Вскоре к огню гвардии присоединилась 2-я дивизия Эванса с британского правого фланга, чей 30-й полк мог ясно с берега реки видеть артиллеристов на трех русских батареях и расстреливать их из своих винтовок Минье, а русские даже не понимали откуда по ним стреляют. По мере того как русская пехота и артиллерия отступали, британцы медленно двигались вверх по склону переступая через мертвых и раненых противника. «Большинство раненых просили воды», писал рядовой Блумфилд. «Человек из моей роты дал раненому русскому глоток воды и когда он отошел от него, русский поднялся на локте, взял ружье и выстрелил вслед человеку, который дал ему воды. Пуля прошла рядом с головой. Тогда человек развернулся и немедленно проткнул русского штыком». К четырем часам дня британцы надвигались на русские позиции со всех сторон — гвардия слева, преодолев последние резервы на Курганной высоте, люди Кодрингтона и другие гвардейцы сходились к главному редуту, 2-я дивизия двигалась вдоль Севастопольской дороги. Когда французы заняли скалы над Альмой, стало ясно, что битва выиграна{281}.
На этом этапе на русской стороне были признаки паники, когда противник подошел ближе и опустошающий эффект дальнобойного винтовочного огня стал очевиден. Священники обходили строй благословляя войска, солдаты молились с нарастающим усердием, конные офицеры применяли кнуты, чтобы собрать их в строй. С другой стороны наблюдалось общее отсутствие командования между русскими командующими. «Никто не давал указаний, что делать», вспоминал Ходасевич. «За пять часов сражения мы не видели и не слышали нашего дивизионного генерала или бригадира или полковника: мы не получали никаких приказов от них, наступать или отступать; а когда мы отступали, никто не знал куда идти, вправо или лево». Пьяный Кирьяков отдал общий приказ об отступлении с левого фланга высот, но потерял самообладание и пропал на несколько часов (его позже нашли прячущимся в яме). На младших командиров легла организация отступления с высот, но «мы было крайне трудно удерживать порядок среди наших людей», вспоминал Ходасевич, которому пришлось пугать солдат, что он «зарубит первого человека, который нарушит строй» — угроза которую ему пришлось выполнить не раз.
Без четкого понимая куда им надо идти русские бежали во всех направлениях, бежали вниз с высот в долину, прочь от неприятеля. Конные офицеры тщетно пытались остановить паническое бегство, разъезжая между ними и работая хлыстами, как ковбои, загоняющие скот; но люди потеряли всякое терпение к своим командирам. Ходасевич подслушал разговор между двумя солдатами:
1-й солдат: «Да, в сражении мы вообще не видели этих молодцов (офицеров), но теперь они они непроходимы как черти со своими криками «Молчать! Держать шаг!»
2-й солдат: «Ты всегда ворчишь, как поляк; с тебя будет дразнить провидение, которое мы должны благодарить за свои жизни».
1-й солдат: «Тебе все одно, только б не пороли».
Ходасевич рассказывал о хаосе и смятении, о едва трезвых офицерах, «о десяти минутах страха и трепета на второй линии высот, когда мы увидели неприятельскую кавалерию надвигающуюся на нас, чтобы сразить отстающих, в большинстве своем раненых»{282}.
В итоге русские были побеждены не только превосходящей огневой мощью винтовок Минье, но и потерей самообладания среди солдат. Для Ардана дю Пика, который позже будет строить свои военные теории на основе опросников, которые он рассылал французам, которые сражались на Альме, моральный фактор был решающим элементом в современной войне. Большие группы людей редко сталкиваются физически, утверждал он, из-за того, что в решающий момент перед контактом одна из сторон теряет выдержку и убегает. Ключом на поле боя является военная дисциплина — способность офицеров держать своих людей вместе и удерживать их от бегства из страха, ибо тогда они повернутся спинами к противнику и эти солдаты с наибольшей вероятностью будут убиты. Подавление страха было таким образом главной задачей офицера, то, чего он мог достичь только через собственный авторитет и единение, которые он внушал своим подчиненным.
Что делает солдата способным к подчинению и управляемым в действии это понимание дисциплины. Оно включает в себя: уважение и уверенность в своих командирах; уверенность в своих товарищах и страх упреков и возмездия, если он оставит их в опасности; его желание идти туда, куда и остальные без большего трепета нежели у них; вкратце это esprit de corps[43]. Только организованность может воспроизвести эти характеристики. Четыре человека равны одному льву.
Эти идеи, ставшие основой военных теорий двадцатого века, впервые стали ясны дю Пику в письме, написанном ему в 1869 году одним из ветеранов Альмы. Солдат вспоминал критическое вмешательство своего командира роты, который остановил панику среди своих подчиненных после того, как более старший командир по ошибке посчитал, что русская кавалерия собирается атаковать и приказал горнисту играть сигнал отхода.
К счастью разумный офицер, капитан Дагерр (Daguerre), видя такую грубую оплошность скомандовал «Вперед!» зычным голосом. Он остановил отход и заставил нас собраться для атаки. В результате атаки мы заняли телеграфную линию и остались победителями. Во время этой второй атаки русские заколебались и бежали, и никто их них даже не был ранен штыком. Но затем майор, командующий нашим батальоном, без приказа, приказал играть отход и поставил под угрозу наш успех. Простой капитан командует «Вперед!» и предопределяет победу{283}.
К половине четвертого сражение закончилось. Большая часть русских отступила к реке Кача малыми группами, без командиров или какой-то
