— Дорогая моя Кассандра, сердце и глаза говорят мне, что в твоей жизни произошло нечто очень важное, что ты скрыла от меня, — сказала она девушке с сильнейшим волнением и некоторой тревогой в голосе. — Откуда это великолепное платье и эти дивные украшения, стоящие целое состояние? И главное, откуда этот непередаваемый огонь в глазах и это трепетное волнение? Неужели ты скроешь свою тайну от меня, скроешь, после того как я столько дней была твоим преданным другом и покровительницей?
— О, милая моя тетушка Гортензия! — с чувством воскликнула Касси, обнимая миссис Стивенсон. — Я знаю, какое доброе у тебя сердце, и уверена, что ты простишь мне мою скрытность, когда я все тебе расскажу. Но прошу тебя: имей еще на несколько часов терпения, а потом ты все-все узнаешь и разделишь вместе со мной мое счастье!
— Ну, хорошо, хорошо, милая, я согласна подождать еще немного, — с вздохом уступили пожилая леди. — Но скажи мне только одно слово, утоли хоть немного мое любопытство, иначе я потеряю покой на весь вечер и не смогу радоваться: этот наряд и эти драгоценности ты получила в подарок от… от мистера подполковника…
— Мейсона! Ну, конечно же, от него! Господи, от кого же еще! Но прошу тебя: молчи, ни слова больше; я должна еще раз поговорить с ним сегодня, а тогда… тогда я поговорю и с тобой.
И они отправились на бал, упорно не раскрывая рта всю дорогу, несмотря на пристальные взгляды, которые поминутно бросал на них почтенный мистер Томас, и его многозначительные покачивания головой в те моменты, когда ему удавалось перехватить смущенный взгляд одной из дам. Но, будучи истинным джентльменом, а также человеком, хорошо знакомым с эксцентричным характером своей племянницы, он так и не задал ни одного вопроса, и, когда карета остановилась у освещенного подъезда, так же молча подал руку жене, а вслед за ней и Кассандре, произнеся при этом лишь глубокомысленное:
— М-м-м-да…
Когда Касси вошла в зал, Джеральда там не было, он, как обычно, находился с приятелями в курительной комнате. Но, едва заметив ее, Мейсон тотчас вернулся в зал, и Касси, не стесняясь взглядов окружающих, послала ему издалека открытую, приветливую улыбку. Подойдя к Лоре Шелтон и другим дамам и вступив с ними в оживленный разговор, она поминутно поворачивала голову в его сторону, делая это с такой невозмутимостью, что никто даже не решился осудить ее за это, по крайней мере, сейчас. Приятели Мейсона тоже не могли не заметить этого и весь вечер осыпали его всевозможными шутливыми поздравлениями, которые, ко всеобщему удивлению, нисколько его не раздражали.
«Черт меня побери, если эта неугомонная девчонка не замыслила сегодня что-нибудь особенное и не хочет устроить какую-нибудь скандальную выходку», — думал он, наблюдая за ней, и, несмотря на то, что брови его моментами были шутливо нахмурены, на сердце становилось с каждой минутой светлей.
Прибыл генерал Вашингтон в сопровождении своей немногочисленной свиты и господ из правительства. Музыканты расселись подле своих инструментов, ожидая сигнала к началу танцев. Генерал с приветливой улыбкой обвел взглядом собравшихся и лукаво сощурил глаза, встретив откровенный взгляд очаровательной мисс Гамильтон. Слегка рассмеявшись, он подошел к нимало не смутившейся от такого внимания девушке и, галантно поцеловав ей руку, попросил по старой традиции начать бал с тем кавалером, какого она сама захочет выбрать.
— Благодарю вас за великую честь, сэр, — бойко отвечала Касси, грациозно сделав положенный реверанс. — И если вы позволите, — она выпрямилась и на мгновение застыла в горделиво-непринужденной позе, — то пусть это будет, как и в прошлый раз, подполковник Мейсон!
Джеральд, улыбнувшись, отделился от группы своих приятелей и подошел к Кассандре.
— Я вижу, мой друг, дела ваши сильно продвинулись за последние дни, — тихо сказал генерал, передавая ему руку мисс Гамильтон и провожая прекрасную пару доброжелательной отеческой улыбкой.
В следующее мгновение с хоров зазвучала музыка, и Касси с Джеральдом открыли великолепный бал. Во время первого танца им почти не пришлось поговорить друг с другом, потому что задача у них была слишком ответственной и потому что восторженные чувства слишком сильно переполняли их, чтобы нашлось место словам. Тем не менее, они условились о том, на какие танцы Джеральд может рассчитывать, и поведали, как сильно соскучились друг без друга.
— Тридцать часов без тебя, целых тридцать долгих часов разлуки! — приглушенно воскликнула Касси, когда он отводил ее к миссис Стивенсон после танца. — Ведь это теперь слишком много для меня. О, тебе придется вознаградить меня за каждый из этих мучительных часов, и как можно скорее.
— Может быть, даже сразу после бала! — закончила она, многообещающим шепотом, крепко пожав руку Джеральда.
Перед мазуркой и во время танца они, наконец, смогли немного поболтать. Касси сочла нужным еще раз поблагодарить Джеральда за подарок, а потом задумчиво сказала:
— Я знаю, что все с восхищением и завистью смотрят на мои украшения и говорят, что они мне поразительно к лицу, но меня все же не оставляют мучительные сомнения. Может, мне все-таки не следовало принимать от тебя драгоценности, предназначавшиеся когда-то для твоей матери? Не станешь ли ты, потом жалеть о том, что сделал мне такой дорогой подарок, которого я пока, наверное, недостойна?
— Нет, милая моя, достойнее тебя нет никого на свете, и ты сама знаешь, почему, — ответил Джеральд, глядя на девушку восхищенными глазами. — Я уверен, что поступил совершенно правильно. Эти украшения словно созданы для тебя, и оспаривать это невозможно. Так что, повторяю тебе то, что уже сказал вчера: не смущайся и смело носи их с гордо поднятой головой.
— Только так я и буду их носить, Джерри, потому что действительно горжусь твоим подарком и твоей любовью!.. А скажи мне, — вдруг спросила она, покраснев, — почему твой отец выбрал для Виолы именно рубины? Ведь ей, наверное, идеально подошли бы сапфиры, раз глаза у нее были синие-синие.
— Конечно, это так, но сапфиры она ненавидела, потому что ей приходилось носить эти камни в годы молодости, когда ее заставляли быть любезной с ненавистными ей мужчинами. Отец знал это и выбрал другие камни, не меньше подходившие к ее яркой красоте. Но тебе они идут так же хорошо, — с улыбкой прибавил он, видя, что Касси смутилась и чуть-чуть загрустила, — хотя красота у тебя не столь яркая, а более мягкая и нежная.
Несколько позже среди офицеров, весь вечер окружавших мисс Гамильтон и ее столь же прелестных подружек, зашел разговор о былых сражениях. Молодые люди не могли упустить случая, чтобы не поведать чувствительным барышням, смотревшим на них с нескрываемым восхищением, о своих боевых подвигах и ранениях, полученных в боях за свободу родины. Один из товарищей Мейсона, рассказывая, как им чудом удалось вырваться из окружения, с жаром вспомнил о том, как их бравый подполковник, несмотря на только что полученное ранение саблей в левое бедро, не только не покинул поле боя, а еще и продолжал подсказывать генералу, как лучше действовать, чтобы нанести противнику поражение.
