Кормчий, почему я прямо сейчас не должен снести тебе башку за твою дерзость? Ну⁈
Я выдержал его тяжелый взгляд.
— Потому что я проложу путь на Юг. К Большой Воде. Туда, где заморские караваны, и где добыча стоит того, чтобы за нее лить кровь.
Атаман замер. Волк за его спиной громко, издевательски хмыкнул.
— На Юг? — переспросил Бурилом, выпрямляясь, и лицо его потемнело. — Через Зеленую Глотку, где князья цепи натянули? Или ты, дурак, про Чёртову Прорву сейчас заикнуться решил?
— Про неё.
— Это могила, — звонко, как гвоздь вбил, отрезал Атаман. — Лучшие кормчие пытались пройти старым руслом. Никто не вернулся. Ни щепки не всплыло. Избави Боги туда сунуться.
— Они не вернулись, потому что шли вслепую, Бурилом, — сказал я, делая шаг вперед. — Они гадали на удачу, а я не гадаю. Я читаю воду. Вы оба видели это в Змеиных Зубах и потом. Для слепого Прорва непроходима. Для меня — просто сложный путь. Я найду дорогу.
Волк зло и глумливо рассмеялся.
— Атаман! — он обернулся к вожаку, кривя рот. — Ты слышишь это? Малёк, который с нами без году неделя, уже указывает тебе, куда вести ватагу! Он еще вчера грязь месил, а сегодня возомнил себя умнее старых мастеров, что в Прорве сгинули! Откуда тебе знать, щенок? Старик нашептал? — он бросил презрительный взгляд на Щукаря, а потом сделал паузу, наслаждаясь моментом.
Голос его стал язвительным:
— Ты хоть понимаешь, что такое Прорва? Туда матерые волки боятся нос сунуть! Там течение корабли в щепу крошит! А ты, недоучка, возомнил себя богом? Поведешь нас на убой?
Он повернулся к Бурилому, ища поддержки, давя на самое больное — на безопасность стаи:
— Мы берём соль, железо, зерно — это реальная добыча. Мы живы, потому что ты умный мужик, Атаман. А эти южные сказки… — Волк усмехнулся. — Это мечта для идиотов. Только дурак поведёт людей на верную смерть.
Бурилом молчал, ожидая моего ответа. Волк стоял с довольной ухмылкой — он был уверен, что вбил последний гвоздь в крышку моего гроба.
Я повернулся к Волку и глянул на него оценивающе, как смотрят на треснувший горшок.
— Ты прав, Волк, — сказал я негромко.
Он моргнул, сбитый с толку. Усмешка на его лице дрогнула.
— Я действительно с вами недолго. И я не умею махать топором так, как ты, но есть разница между нами, Волк. Я вижу дальше своего носа.
Усмешка окончательно сползла с его лица. Глаза сузились в щели.
— Ты называешь меня щенком, — чеканя каждое слово, произнес я. — Говоришь, что моё дело веслом ворочать. Пусть так. Но кто тогда ты? Вожак «белой кости»?
Я сделал шаг к нему, демонстративно оглядывая с ног до головы.
— Я вижу латаную-перелатаную кольчугу, которая ржавчиной пошла, и щербатый топор. Шлема у тебя вообще нет. Ты идешь в рубку первым, Волк. Ты — хребет этой ватаги, льешь кровь, пока другие прячутся за щитами. И что ты за это имеешь? Отрез сукна на онучи? Половину мешка соли? Радуешься этому и называешь «победой»?
Волк замер. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ты… — прохрипел он, задыхаясь от ярости, но я не дал ему вставить слово.
— Это твой предел? — жестко спросил я, сокращая расстояние до минимума. — Мы крысы, Волк. Мы грызем в болоте своих же купцов, за льняные тряпки, а в это время там, на Юге, жирует степная саранча и бусурмане. Они везут сундуки с серебром, полон собранный с нашей же земли! Они ходят по Большой воде в шелках, а ты — в латаной рванине. Твоя жизнь стоит дороже, Волк! Неужели ты хочешь сдохнуть в канаве за мешок соли, когда мог бы брать то, что принадлежит нам по праву силы?
Я смотрел прямо в его бешеные глаза.
— Я предлагаю перестать крысятничать. Пройти Прорву и стать королями, а не стервятниками, подбирающими объедки. Только вот ты боишься не Прорвы. Ты боишься признать, что всю жизнь жрал крохи и дрожал в камышах, когда мог взять всё!
Слова ударили его наотмашь. Его разрывало. Он до боли в зубах хотел золота, но принять эту правду от меня — от «щенка», который только что макнул его носом в его собственную нищету при Атамане…
Гордость встала поперек горла. Зверь внутри него взвыл от унижения.
Волк выхватил топор.
Движение было молниеносным. Топор взлетел над его головой, описав дугу. Лицо Волка превратилось в страшную маску.
— Я убью тебя, сука!
Топор пошел вниз, целясь мне в темя.
Я не двинулся и не попытался закрыться рукой. Просто стоял и смотрел в его безумные глаза, потому что знал: сейчас или никогда.
Свист стали разрезал воздух.
Глава 26
Плату возьмет ледяная гладь, Здесь Черный Бог стелет нам кровать.
(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)
Широкая ладонь Бурилома сомкнулась на запястье в вершке от моего темени. Лезвие замерло, мелко подрагивая в руке Волка.
— СТОЯТЬ! — гаркнул Атаман так, что у меня в ушах зазвенело.
Волк застыл с занесённым оружием. Он тяжело дышал с перекошенным от ярости лицом, а вздувшиеся жилы на руках говорили, что он всё еще пытается завершить удар и расколоть мне череп, но Атаман держал намертво.
— Я сказал — стоять, — повторил он уже тише, но с такой угрозой в голосе, что у меня аж холодок по спине пробежал.
Волк поднял на вожака безумные глаза. В них плескалось дикое бешенство, но он не дёрнулся. Знал: стоит попытаться вырваться, и Бурилом просто сломает ему кисть. Атаман держал его взгляд, не моргая, и давил авторитетом.
— Опусти топор, Волк.
Волк скрежетнул зубами. Его рука дрожала от усилия, с которым Бурилом давил на нее. Наконец Волк со свистом выдохнул и с нескрываемой ненавистью опустил оружие. Лезвие коснулось бедра. Атаман разжал пальцы, не отводя взгляда.
— Убери железо.
Волк стоял неподвижно ещё несколько мгновений, буравя меня взглядом поверх плеча Атамана. В этом взгляде читалось обещание скорой расправы. Затем резким движением сунул топор за пояс и выпрямился.
— Он перегнул палку, Бурилом, — прохрипел Волк, срывающимся от обиды голосом. — Он мне в лицо плюнул. При тебе и старике. Сказал, что я нищий!
Атаман повернулся ко мне и внимательно уставился в глаза.
— Это правда? — спросил он, изучая моё лицо. — Ты хотел унизить моего лучшего бойца?
Я встретил его взгляд спокойно:
— Нет.
Волк за спиной Атамана снова вскинулся:
— Врёт сучонок! Все слышали! Он тыкал мне в кольчугу, говорил, что я…
— Я не оскорблял, — перебил я, глядя только на Атамана. — А сказал
