у него два рога, чтобы цеплять тетиву, а снизу — глубокий вырез. Орех сажается на стальную ось внутри ложа. Вторая часть — длинный спусковой рычаг. Его короткий конец снизу упирается в вырез ореха и намертво его стопорит. Пока рычаг прижат пружиной, орех не провернется, и тетива надежно заперта. Нажмешь на хвост рычага — упор выйдет из паза, орех прокрутится на оси, и тетива сорвется.
Микула молча разглядывал чертеж, а я продолжал, постукивая углем по скобе на носу:
— Вставляешь сапог в стремя, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину.
Я показал движение телом, имитируя рывок:
— Не руками тянешь и не ворот крутишь, а становой жилой рвешь. Это в три раза быстрее.
— Ишь ты… — пробормотал Микула, уже по-другому разглядывая скобу. — Хитро придумано. Спиной-то оно сподручнее…
— Сказки, — подал голос Волк от стены. — Быстро он захотел. А сила удара? Чтобы такую дуру взвести быстро, одним движением спины, дуга должна быть слабой. Слабая дуга кольчугу не возьмет. Курам на смех.
Микула пропустил его ворчание мимо ушей, глядя в корень.
— Тут Волк прав, — пробасил кузнец, ткнув черным пальцем в нарисованную дугу. — Чтобы пробить железо, сила нужна страшная. Дерево такую силу не даст, если оно короткое — треснет. А рог клеить, как я и сказал, дело долгое и ненадежное.
Он посмотрел на меня с подозрением, ожидая ответа:
— Из чего дугу делать удумал?
— Из железа, — ответил я твердо.
В кузнице повисла тишина, нарушаемая только гудением огня в горне, пока Микула смотрел на меня как на умалишенного.
— Из железа? — переспросил он. — Такой длины?
Кузнец покачал головой:
— Она лопнет, Кормчий. Железо под таким натягом не живет. Хрупкое оно. Если закалить, чтоб жесткая была, то она как лёд станет. Натянешь — брызнет осколками, глаза повыбивает.
— Лопнет, — согласился Волк с мстительным довольством. — И башку стрелку снесет. Я же говорил — бред.
Я выдержал взгляд кузнеца.
— Лопнет, если делать как обычно, — сказал я спокойно. — Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.
Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.
— Каким еще другим? — буркнул он.
— Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.
Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.
— Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.
Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:
— Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.
— Верно, — согласился я. — Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».
Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:
— Чего?
— Отпуск, — повторил я весомо. — После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.
Я поднял руку, загибая пальцы:
— Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним — синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.
Я посмотрел ему в глаза:
— Каждый цвет — это свой жар. Как только увидишь васильковый — сразу макай. Только не в воду, а в масло.
Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.
— В масло? — медленно переспросил он, переваривая услышанное. — После того, как уже закалил в воде, греть снова?
— Да.
— Зачем⁈ — в его голосе прорезалось раздражение. — Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!
— Не испорчу, если не перегреть, — возразил я, — потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.
Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.
— Ты сдурел⁈ — рявкнул он. — Ты в своем уме, парень⁈
Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:
— Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈
Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:
— «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!
Он махнул рукой в сторону двери:
— Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!
В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.
Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.
— Ты прав, Микула, — сказал я твердо. — Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.
Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.
— Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, — продолжил я, понизив голос. — Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.
Я кивнул на груду лома в углу:
— У тебя есть выбор, мастер. Ты можешь выгнать меня и остаться при своем, а можешь рискнуть куском железа и проверить.
Я сделал паузу, цепляя его за живое — за гордость и любопытство:
— А вдруг я прав? — нажимал я, глядя мастеру в глаза. — Представь, Микула… Если у нас получится, ты станешь единственным кузнецом на всей Реке, кто умеет делать живую сталь. Ты откажешься от такого знания из-за страха испортить одну железку?
Микула исподлобья смотрел на меня, пока в нём боролись упрямство и азарт мастера, который в итоге победил. Он с шумом выдохнул воздух через ноздри и медленно кивнул:
— Ладно. Леший с тобой, баламут. Попробуем твой «отпуск».
Он погрозил мне кулаком, черным от сажи:
— Но если ты это выдумал, если сталь станет мягкой, как глина — я тебя этим же молотом по кузнице гонять буду. Так и знай.
Я кивнул, не отводя взгляда:
— Справедливо.
И только тогда подал голос Волк. Он отлип от стены, усмехаясь своей кривой улыбкой:
— Атаман велел слушать этого сумасброда, Микула. Так что делай, что он говорит.
Волк посмотрел на меня с предвкушением:
