Глянь сюда.
Старший боец набычился, глядя на меня исподлобья:
— Мне? На кой-мне твои каракули? Я не плотник.
— Потому что косой парус — это только половина дела, — ответил я так, словно нерадивому ученику объяснял. — Он нас до цели донесет, а вот как врага взять — это уже твоя работа, Волк. Не моя. Тут твой опыт нужен.
Он молчал, но мои слова попали в самую точку.
— Ты — лучший боец ватаги, — продолжал я, глядя ему в глаза. — Ты идёшь первым, когда борта сходятся. Врубаешься в строй, пока я держу руль.
Я сделал паузу, давая ему поразмыслить.
— Но скажи мне честно, Волк. Какую цену ты платишь за каждый захваченный струг?
Его лицо потемнело, он нахмурился:
— Это сеча. В сече без крови не бывает.
— Согласен, — кивнул я. — Кровь льется всегда, но вопрос — чья? Сколько наших парней ты хоронишь после удачного набега? Одного? Двоих? Троих? Всякий раз, когда ты лезешь на чужую палубу, ты лезешь на рожон. На копья и топоры. Твои люди ловят грудью железо, чтобы остальные могли пройти.
Волк не ответил. Он угрюмо сопел, но я видел, что попал в точку. Он вожак абордажников и знает каждого убитого по имени.
— А что, если я скажу тебе, — продолжал я, понизив голос, — что можно выкосить половину врагов еще до того, как твой сапог коснется их палубы?
Атаман за столом подался вперед, его взгляд стал острым. Волк смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.
Я вернулся к столу, снова взял уголек. Нарисовал две лодки — нашу и чужую. Между ними — вода. Волк скривился:
— Стрелами закидать? Мы пробовали. Лук на воде — дрянь. Ушкуй качает, волна бьет. Пока прицелишься — три раза упадешь. Стрелы летят в «молоко» или в щитах вязнут. Толку чуть.
— Не луками, — покачал я головой. — Самострелами.
Атаман нахмурился, явно вспоминая:
— Самострел? — переспросил он с сомнением. — Видал я такие у княжеских воевод. Громоздкие и для реки они не годятся.
Волк кивнул в поддержку:
— Верно. На воде сыро. Жилы тянутся, клей киснет. Через два дня пути такой лук превратится в бесполезную палку. Да и пока его зарядишь, тебя трижды нашпигуют стрелами.
— Это если делать их по-старому, — возразил я. — Из дерева и рога. Я же предлагаю другое.
Я посмотрел Атаману в глаза:
— Железо возьмем. Сделаем дуги из железа.
В избе повисла ошеломлённая тишина. Наконец, Волк недоверчиво хмыкнул:
— Из железа? Ты спятил. Железная палка либо согнется и останется кривой, либо лопнет при выстреле и выбьет стрелку глаз. Железо не играет, как дерево.
— Обычное железо — нет, — согласился я. — Но я знаю, как закалить его так, чтобы оно стало злым. Чтобы оно пружинило, как живое, и било сильнее любого рога.
Я ударил ладонью по столу:
— И плевать такой дуге на сырость! Плевать на туман. Она будет стрелять даже мокрой.
Атаман задумался. Для речника оружие, которое не боится воды — это весомый довод.
— А заряжать как? — спросил он. — Стальную дугу руками не натянешь.
— Не руками, — я быстро нарисовал на схеме петлю на носу ложа. — Вот здесь — стремя. Петля для ноги. Вставляешь ногу, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину. Это быстро и сил хватит даже слабому.
Волк смотрел на рисунок уже без насмешки. Он явно примерял это на себя.
— Стальной лук… — пробормотал он. — Если он и правда не лопнет… Такая штука щит может насквозь прошить.
— Кольчугу точно пробьет, — добавил я. — И того, кто в ней. Мы дадим один или два залпа, Волк. Выкосим половину, а потом ты пойдешь резать напуганное стадо.
Атаман стоял у стола, глядя на угольные линии. В его голове метались мысли. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох.
Волк тоже смотрел на рисунок. В его глазах отражалась внутренняя борьба — между уязвленной гордостью, которая требовала отвергнуть всё, что исходит от меня, и жадностью, которая шептала о выгоде. Здравый смысл боролся с ненавистью.
Щукарь стоял рядом, наблюдая за нами. Я поймал его взгляд — старик смотрел на меня с суеверным ужасом напополам с уважением.
Атаман наконец оторвался от стола:
— Гладко стелешь, Кормчий. Складно. — Он поднял внимательный взгляд на меня. — Косой плат. Железный самострел. Быстрый корабль…
Он выпрямился и ухмыльнулся:
— Но пока это — только слова. Уголь на доске. Ветер.
Его голос стал жестче:
— Ты говоришь, что знаешь, как заставить железо пружинить. Что твоя машина пробьёт кольчугу. Что один мой парень с такой штукой троих лучников стоит.
Он посмотрел на меня с вызовом:
— Докажи.
Я кивнул, принимая вызов:
— Я докажу.
— Как? — спросил Атаман с интересом, потому что разговор пошёл серьезный.
— Дай мне срок, — ответил я. — И дай мне людей. Пусти меня в кузницу к Микуле и дай в помощь Дубину-плотника. Я сделаю первый самострел и покажу тебе, на что он способен.
Атаман молчал, обдумывая предложение.
Волк вдруг подал голос — все еще хриплый, но уже без той бешеной ярости, что была раньше. Он цеплялся за остатки своего авторитета:
— Это бред, Бурилом. Железо не гнется, оно ломается. «Против ветра» ходить нельзя. Это сказки для дураков.
Он посмотрел на вожака, ища поддержки:
— Атаман, ты же не купишься на это? На каракули на столе?
Но в его голосе не было прежней силы. Я видел это, и Бурилом видел тоже. Волк боялся, что я окажусь прав.
Атаман перевел взгляд с Волка на меня.
— Волк дело говорит, — произнес он. — Это всё слова, а я верю глазам и делам, Кормчий. Не языку.
Он сделал паузу, будто нехотя принимал решение.
— Я даю тебе три дня. Пойдешь к Микуле, — продолжал Атаман, буравя меня взглядом. — Возьмешь Дубину. Объяснишь им, чего хочешь. Они сделают.
Он шагнул ко мне вплотную, нависая горой:
— Но запомни, малёк. Через три дня ты принесешь мне эту штуку и она должна стрелять, и должна пробить кольчугу.
Атаман кивнул сам себе, будто принял какое-то решение:
— Если она сломается или окажется пшиком — ты ответишь передо мной, потому что ты бросил мне вызов, — он замолчал, словно давал возможность мне отступить, вот только отступать я не собирался. — Если самострел пробьёт щит с пятидесяти шагов — мы будем говорить дальше.
— Понял, — ответил я твердо. — Через три дня. Готовь щит, который не жалко, Атаман.
Атаман перевел тяжелый взгляд на Волка:
— А ты, Волк, будешь при этом.
Волк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся к вожаку:
— Что? Мне нянькой к нему набиваться?
— Ты — мой лучший воин, — отрезал Атаман, не
