кивнул:
— Добро, Микула. До завтра.
— Не благодари раньше времени, — криво усмехнулся кузнец, вытирая руки ветошью. — Поглядим ещё, что выйдет: чудо или пшик.
Уже под вечер вернулся Дубина, бросив на верстак дубовую заготовку — пока еще грубую и мохнатую от заусенцев, но уже отдаленно похожую на приклад.
— Черновая, — пояснил он, оглядывая стальную полосу. — Завтра вылижу, подгоню под железо как влитую.
Я смотрел на верстак, где лежали дерево и сталь. Один день сгорел, оставалось всего два.
Микула залил угли водой, и яростное шипение пара стало сигналом к отбою. Волк наконец отлип от стены, у которой простоял весь день. Наши взгляды скрестились на короткий миг, но он так ничего и не сказал, просто развернувшись и растворившись в вечерних сумерках.
Я вышел следом за ним в сырую темноту. Ноги гудели от усталости, но спать совершенно не хотелось, ведь голова была занята завтрашним днем.
Завтра сталь либо запоет, либо сломается и моя шея сломается вместе с ней.
Глава 28
Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.
(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)
Второй день начался затемно. Я пришёл в кузницу на рассвете, но Микула уже был там. Он раздувал горн, и лицо его в отсветах пламени казалось высеченным из камня.
— Не спится? — буркнул он вместо приветствия, ухватывая клещами стальную полосу.
— А самому? — вернул я скупое приветствие и мы ухмыльнулись друг другу.
Работа закипела. Сначала Микула нагрел заготовку до вишневого свечения и начал гнуть. Медленно, осторожно, простукивая молотком, чтобы металл не пошел трещинами. Сталь поддавалась неохотно, но вскоре на наковальне лежала изогнутая, дуга.
— Теперь закалка, — сказал Микула, вытирая пот. — Как обычно? В воду?
— В воду, — подтвердил я. — Чтобы стала твёрдой.
Кузнец снова нагрел дугу — на этот раз до алого звона — и с шипением опустил её в бадью с ледяной водой. Клубы пара ударили в потолок. Когда он вынул деталь, она была серой, покрытой окалиной, и твердой.
— Готово, — он положил остывшую дугу на верстак. Она звякнула высоко и тонко.
— Хрупкая, аж звенит. Если сейчас натянуть — разлетится вдребезги. Твой черед, Кормчий. Объясняй свою магию.
Я подошёл ближе, чувствуя, как холодок предвкушения пробегает по спине.
— Сначала нужно её очистить, — сказал я. — До блеска. Чтобы цвета видеть.
Микула кивнул и принялся драить металл. Скрежет стоял такой, что зубы ныли, но вскоре окалина сошла, и сталь засияла.
— Дальше? — спросил он, сдувая пыль.
— Теперь — отпуск. Самое сложное.
Я указал на горн:
— Положи дугу на угли. Только не в самое пекло, а с краю. Греть нужно медленно и равномерно.
— Гришка! — гаркнул Микула подмастерью. — Масло давай! Живо!
Мальчишка притащил корытце с маслом.
— Смотрим в оба, — сказал я, глядя Микуле в глаза. — Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним — синий. Васильковый.
Я сглотнул вязкую слюну:
— Как только увидишь чистый синий цвет — сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый — сталь станет мягкой. Испортим всё.
Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:
— Синий. В масло. Понял.
Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.
Сначала лёгкая желтизна — солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.
— Вижу, — прохрипел Микула. — Идёт.
— Жди, — шепнул я. — Рано.
Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.
— Сейчас! — крикнул я. — Хватай!
Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…
И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.
Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.
— Тяни! — заорал я.
— Ах тыж, паскуда! — выругался Микула.
Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.
Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.
Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.
— Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, — буркнул я глухо.
Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:
— Прозевал… Соскочило, чтоб его…
Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.
— Ладно, — сказал я с силой потер лицо от досады. — Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.
Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.
— Дерьмо… — выдохнул я и выругался.
Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.
Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:
— Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.
Он кивнул на изогнутую железку:
— Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.
— Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ — рыкнул на него Микула. — Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?
— Ты берега потерял, коваль? — ощерился Волк.
— Много слов, — холодно бросил ему я. — Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.
Волк фыркнул и утух.
Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Ты сказал «синий», — пробормотал Микула мрачно. — Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.
Я отбросил брак в угол, к металлолому.
— Не твоя вина, — сказал я примирительно. — Я не предупредил, как быстро меняется цвет.
Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:
— Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.
Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:
— Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!
Работа закипела снова. Я посильно помогал
