В их глазах читался страх. Они поняли то, чего пока еще не понимали гребцы: этот болт прошил бы их кольчуги так же легко, как сухую доску. Вся их броня, все их умение — всё это в одночасье стало бесполезным против этой машины.
Атаман молчал. Он смотрел то на щит, то на самострел в моих руках. Его лицо оставалось каменным, но я видел по глазам, что он обдумывает и взвешивает мощь оружия, которое я им только что продемонстрировал.
Наконец он повернулся к Волку:
— Что скажешь?
Волк молчал долго. Он смотрел на болт в щите так, словно увидел призрака. Потом перевел взгляд на меня и впервые ухмыльнулся. Волк принял новые правила игры.
Он протянул руку:
— Дай сюда.
Я молча протянул ему самострел. Волк перехватил оружие, взвесил в руках, оценивая баланс. Провел широкой ладонью по гладкому дубовому ложу, коснулся стали дуги. Он изучал его как воин изучает новый клинок.
— Пояс, — коротко бросил он мне.
Я снял с себя пояс с крюком и отдал ему.
Волк застегнул ремень на талии. Вставил сапог в стремя, наклонился, зацепил крюк за тетиву. Этому здоровяку не пришлось даже особо напрягаться — одним мощным движением спины он распрямился, вытягивая стальную дугу.
Щелк.
Тетива села на орех. Дубина протянул ему новый болт.
Волк вложил его в желоб, вскинул приклад к плечу. Прицелился. Его руки, привыкшие к топору, держали самострел как влитой. Толпа замерла снова. Дружинники уже заново поставили щит.
Волк нажал на рычаг.
КЛАЦ! ВЖУХ! ТРАК!
Второй болт вонзился в щит в ладони от первого. Волк опустил оружие и молча протянул руку за третьим болтом.
Взвел. Вложил. Выстрелил.
ТРАК!
Третий болт вошел чуть ниже, образовав с первыми двумя аккуратный треугольник.
Волк опустил самострел. Посмотрел на щит, превращенный в решето. Потом посмотрел на оружие в своих руках. Погладил пальцем рычаг.
И улыбнулся.
Я впервые видел такую улыбку у Волка. Это была улыбка хищника, которому дали клыки длиной с локоть. Улыбка абсолютной уверенности.
Атаман нетерпеливо шагнул к нему:
— Ну?
Волк поднял на него сияющие глаза:
— Зачем спрашиваешь, Бурилом? — голос его весело рокотал. — Ты же сам видишь.
Он поднял самострел над головой, показывая всем:
— Это смерть. Я могу снять человека в броне с тридцати шагов, не подставляя парней под копья. Просто — щелк, и нет врага.
Он посмотрел на меня. Во взгляде Волка впервые появилось уважение.
— С десятком таких игрушек на борту, — сказал он громко, чтобы слышал весь пятак, — я возьму любой караван на Реке. Любой.
«Черная кость» взревела так, что с сосен посыпалась хвоя. Гребцы орали, свистели в два пальца, колотили друг друга по плечам и тыкали в пробитый щит. Их «Малёк», пацан с весла, только что утер всем нос и Волк сам это подтвердил.
Дружинники из «белой кости» больше не перешептывались. Из их рядов шагнул Лихо, не сводя жадных глаз с оружия в руках серого.
— А ну, дай пощупать, — потребовал он, подходя вплотную к Волку.
Волк нехотя передал ему самострел. Лихо взвесил его, повел могучими плечами, оценивая баланс, погладил короткопалой ладонью вороненую сталь дуги. Потом упёр приклад в живот, ухватился за толстую тетиву обеими руками и с рычанием рванул на себя, пытаясь взвести по-простому, на одной дури.
Лицо его налилось дурной кровью от натуги, жилы на шее вздулись, но сталь стояла намертво.
— Леший задери… — выдохнул Лихо, озадаченно моргая и разжимая побелевшие пальцы. — Как ты её натянул-то, Малёк?
— Спиной. Руками ты только пуп себе развяжешь, — довольно ухмыльнулся Микула, выпятив грудь. — Как Волк делал. В стремя ногу, за тетиву крюк — и становой жилой рвать надо. Ярика нашего чуть пополам не сломало, пока взвел, зато бьет так, что доски в щепки.
Самострел пошел по рукам старших воинов. Они передавали его друг другу, цокали языками, заглядывали в механизм, пальцами щупали железный «орех» и примеряли приклад к плечу. Скепсиса больше не было. В их глазах горела жадная, профессиональная искра людей, которые поняли, что им только что дали в руки ключ от любой брони. Против такой силы не попрет никто.
Атаман стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как ватага сходит с ума от новой игрушки, а потом веско припечатал:
— Добро, Кормчий.
Бурилом повысил голос, перекрывая шум толпы:
— Ты сдержал слово!
Он обвёл взглядом притихшую ватагу:
— Три дня назад этот парень поклялся сделать оружие, которое пробьёт щит. Многие смеялись, но он сделал. Он доказал делом, а не языком.
Толпа одобрительно зашумела. Атаман поднял руку, призывая к тишине:
— А тот, кто держит слово, достоин доверия. Запомните это.
Он повернулся к Волку, который всё ещё сжимал самострел, не желая выпускать его из рук. Волк встретился взглядом с вожаком и вскинул оружие:
— Атаман! — его голос прозвучал жестко и требовательно. — Мне нужно десять таких для моих бойцов.
Он обвел рукой шеренгу «белой кости»:
— Дай мне десяток этих «жал», и я выкошу палубу любого купца еще до того, как мы бросим крючья.
Мужики нахмурились, заворчали — Волк опять тянет одеяло на себя.
Дружинники же закивали — дело говорит, оружие должно быть у тех, кто идет в первом ряду. Атаман смотрел на своего воеводу, и в его бороде мелькнула усмешка.
— Десять, говоришь? — переспросил он негромко.
— Десять, — твердо повторил Волк. — Этого хватит.
Атаман покачал головой:
— Нет, Волк.
Волк набычился, ноздри хищно раздулись:
— Что? Ты откажешь мне в оружии?
Вместо ответа Атаман повернулся к мастерам:
— Микула! Дубина! Шаг вперёд!
Кузнец и плотник вышли из круга. Микула выглядел гордым, Дубина — настороженным.
— Вы сделали одно жало за три дня, — сказал Атаман. — Сколько времени вам нужно, чтобы сделать двадцать?
По толпе пронесся шепоток. Двадцать!
Мастера переглянулись. Микула почесал закопченный затылок:
— Двадцать… — протянул он с сомнением. — Это много, Бурилом. Если жилы рвать…
Дубина вступил в разговор, загибая пальцы:
— Дня три-четыре на один, если делать на совесть. Ложе вытесать, дуги выковать, закалить…
Он поднял глаза на вожака:
— Восемь седьмиц, Атаман. Быстрее никак. И то, если помощников дашь.
Микула кашлянул и добавил мрачно:
— И железо, Атаман. Железо нужно доброе, «уклад». Из болотной крицы живое железо не сваришь. На этот самострел Кормчий свою долю отдал. Два бруска хорошей стали. Больше у меня такой нет.
На пятаке повисла тишина. Десятки глаз уставились на меня. Для этих людей, живущих грабежом, отдать свою законную добычу ради общего дела было чем-то неслыханным.
Атаман повернулся ко мне и уставился в
