парусов. Ровные, широкие, большие, маленькие! Но чтобы вот такие… — он презрительно фыркнул. — Это бред пьяного. Не полетит эта тряпка.
Я шагнул к нему вплотную и посмотрел прямо в выцветшие глаза старого речника:
— Щукарь. Ты видел мое «жало»? Самострел?
Старик фыркнул, пытаясь сохранить возмущенный вид:
— Вообще или сегодня? — Я нахмурился, и дед, не выдержав, заулыбался в бороду. — Ну видел, и что?
— Ты видел, как он пробил щит?
— Видел. Только слепой не видел. А уж как наши воины из «белой кости» перепугались, так это песня. Такая хреновина кольчугу прошьет и не поперхнется. И как ты только додумался до такого…
— Ты тогда тоже говорил, что это бред, — напомнил я. — Что железки с механизмом не сработают.
Щукарь поморщился, словно от зубной боли:
— Ну… да. Говорил.
— И что? — я усмехнулся. — Сработало?
Щукарь долго молчал, переводя взгляд с меня на расчерченную парусину. Потом протяжно вздохнул:
— Сработало. Навки бы тебя побрали.
— Вот, — припечатал я. — Поверь мне и сейчас. Косой парус сработает, но он должен быть именно таким — клином.
Лицо старика всё ещё оставалось недоверчивым, полным въедливого сомнения. Для него резать ровный холст было сродни святотатству.
— Ладно, — сдался он наконец, нехотя вытаскивая из ножен свой рабочий нож. — Режем, но предупреждаю: если это угребище не полетит, я буду ржать над тобой до конца своих дней.
Я широко усмехнулся:
— Договорились.
Щукарь опустился на колени:
— Показывай, где кромсать.
Я присел рядом, указав на черную линию:
— Вот здесь. Режь ровно по черте.
Щукарь приложил острое лезвие к ткани и с силой потянул на себя. Я взял свой нож и начал резать с другой стороны. Мы работали молча, сосредоточенно, пока не встретились посередине.
Отрезанные косые куски сиротливо лежали в стороне. Основная ткань теперь имела форму неправильного, уродливого обрубка — широкая снизу и сужающаяся кверху.
Щукарь сидел на земле, отирая пот со лба, и с тоской смотрел на результат:
— Уродец. Испортили добрую вещь.
Я ухватился за края, расправляя ткань на траве:
— Ещё не всё.
Щукарь обреченно поднял на меня взгляд:
— Чего тебе ещё надо, живодер?
Я ткнул пальцем в самую середку нашего куцего полотна:
— Парус должен быть не плоским. Он должен иметь изгиб. Пузо. Вот здесь.
Глаза Щукаря полезли на лоб.
— ЧТО⁈
— Пузо, — повторил я спокойно. — Изгиб.
Старик вскочил на ноги, словно его оса ужалила.
— Кормчий, ты издеваешься⁈ Парус должен быть ровным! Натянутым! Звонким как бубен! А ты хочешь сделать… пузо⁈
Он в бешенстве замахал руками:
— Да оно же провиснет! Ветер будет хлопать в этих складках, как в пустых штанах! Ткань порвётся в клочья при первом же порыве!
Я отрицательно покачал головой:
— Не порвётся и не провиснет. Пузо — это самое главное. Нужный обвод для ловли ветра.
Щукарь смотрел на меня как на буйнопомешанного.
— Какой еще обвод? О чём ты? Откуда ты вообще это можешь знать? Тебе что, сами боги по ночам в уши нашептывают? Так ты знай, Малёк, что богам не всегда верить можно! Они те еще шутники!
Я хмыкнул, присел на корточки и начал выводить прутиком на влажном речном песке. Набросал дугу паруса и длинные черточки, показывающие, как бежит воздух.
— Ага, шепчут постоянно, спать не дают, — проворчал я. — Не дури, Щукарь. Смотри сюда. Ветер — это не невидимая стена, которая тупо толкает. Он обтекает парус, точно так же, как вода обтекает гладкий камень на пороге.
Я провёл пальцем вдоль дуги на песке:
— Если парус плоский, как доска, ветер просто бьется в него и отскакивает. Толкает, конечно, но слабо. Если же парус выгнут, с пузом, ветер вынужден обтекать его с двух сторон.
Щукарь, заинтригованный, присел рядом, хмуря кустистые брови:
— И что с того?
— А то, — продолжал я, дорисовывая черточки, — что с одной стороны, внутренней, путь для ветра короче, а с внешней, выпуклой, — длиннее. Там, где путь длиннее, поток разгоняется, бежит быстрее и начинает буквально засасывать, тянуть парус за собой.
Щукарь возмущенно мотнул головой:
— Тянуть⁈ Ветер толкает, а не тянет!
— Нет, дед, — мягко возразил я. — Ветер может и тянуть. Как вода тянет твое весло, когда ты хитро загребаешь под углом.
Я подобрал с земли толстую палку и с силой воткнул её в песок под наклоном, словно лопасть весла в потоке.
— Вот весло. Вот течение. Если вода течёт прямо на плоское весло, она тупо давит. Если же ты ставишь его под углом — вода обтекает деревяшку и тянет её в сторону. Ты же старый речник. Чувствовал когда-нибудь такое напряжение в рукояти?
Щукарь замер, глядя на палку. Его глаза чуть сузились, вспоминая опыт на веслах.
— Чувствовал… Когда загребаешь в быстрой воде на порогах, весло иногда как будто само рвется вперёд, из рук вырывает.
— Вот! — я торжествующе ткнул пальцем в песчаный чертеж. — То же самое делает парус. Ветер обтекает его и тянет лодку вперёд и вбок, но для этого холст должен быть изогнутым. С пузом. Иначе задумка не сработает.
Щукарь долго рассматривал рисунок на песке. Чесал затылок, хмурился, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул:
— Хитро. Откуда ты, ученый такой, на наши седые головы взялся… Но… — он снова с тоской посмотрел на изуродованную парусину, — как это сшить? Как сделать холст так, чтобы было это твое «пузо», а не просто мешковатая дыра?
Я встал, подошёл к краям порезанной ткани:
— Мы сошьём края не ровно, а внатяг. Вот эти куски, — я показал на отрезанные клинья, — мы распустим на полосы и вошьём обратно, но уже не так, как было. Натянем суровиной так, чтобы в самой середке холст выгнулся дугой.
Щукарь покачал головой, прикидывая объем возни:
— Это морока, Малёк. Блох подковывать.
— Да, — легко согласился я. — Но мы справимся, потому что должны.
Старик саркастично хмыкнул:
— Ты хоть знаешь, пацан, сколько я парусов в своей жизни иголкой прошел?
— Много, — усмехнулся я. — Но таких — ни одного.
Щукарь громко фыркнул, но потянулся к поясу за шилом, толстой иглой и мотком суровой вощеной нити:
— Ладно, розмысл. Показывай как.
Мы начали шить. Толстые нитки до крови резали пальцы, мы делали сотни крепких стежков. Сшивали края, вшивали клинья ткани в середку, заставляя тугой холст топорщиться тем самым пузом.
Щукарь работал молча, яростно пробивая ткань шилом, но я постоянно слышал, как он ядовито ворчит себе под нос:
— Пузо на парусе… Косой клин… Век живи, век учись… Что за бред… Тридцать лет нормально плавал, горя не знал… Теперь кривые тряпки шью…
Но руки его работали уверенно и быстро. Всё-таки он
