толкнули нас изо всех сил.
— Ну, Велес в помощь! — прохрипел старик.
Вода подхватила нас. Лодку тут же начало крутить. Ветер ударил в бок, волны захлестали. Без хода мы были просто щепкой.
Я уперся ногами в днище, перехватил рулевое весло.
— Парус! — заорал я сквозь ветер. — Атаман, тяни веревку!
Бурилом, не задавая вопросов, схватил подъемную и рванул на себя. Рея поползла вверх, скрипя по мачте. Парус раскрылся, хлопнул пушечным выстрелом и надулся.
Удар ветра был страшным. Лодку резко накренило, почти положило на борт. Нас тут же потащило назад и вбок, к берегу. Толпа на берегу взревела. Я видел их перекошенные смехом лица, слышал улюлюканье.
— Тонет! Сейчас перевернет!
— Гляди, задом плывут! Раки!
Волк обернулся ко мне. Его лицо было мокрым от брызг, но в глазах читалось бешенство: «Ну что, Кормчий? Доигрался?»
Я рассмеялся и рванул верёвку справа от себя. Дубовая «лапа» рухнула в воду. Она ушла глубоко, прорезая течение.
Эффект был мгновенным. Словно кто-то схватил лодку за киль огромной рукой под водой. Боковой дрейф прекратился. Лодка вздрогнула, заскрипела всем корпусом, упираясь в воду «лапой».
Я навалился на рулевое весло, разворачивая нос под острым углом к ветру.
— Держитесь! — заорал я и рванул на себя вожжу — шкот. Треугольный парус, до этого полоскавшийся, вдруг натянулся, как барабан. Он встал почти вдоль лодки, поймав ветер как крыло.
И лодка прыгнула.
Она не поплыла — она именно прыгнула вперед. Я почувствовал этот толчок спиной. Шверт вгрызся в воду, не давая нам скользить боком, а парус выжимал из встречного ветра чистую тягу.
Атаман охнул, хватаясь за борт, когда карбас накренился так, что вода забурлила у самого края.
— Твою ж мать! — выдохнул он, а в голосе его был не страх, а чистый восторг.
Волк на носу вжался в скамью. Он смотрел вниз, на воду. А вода неслась мимо.
Мы шли наискось навстречу ветру. Навстречу волнам, разбивая их носом в брызги. Толпа на берегу смолкла. Смех оборвался, сменившись тишиной.
Мы летели.
Я держал курс, чувствуя каждый удар волны в скулу лодки. Рулевое весло билось в руках, как пойманная щука. Парус над головой гудел, натянутый до звона. Карбас резал воду, оставляя за кормой пенный след. Берег с ошарашенной толпой медленно, но верно уходил назад, и мы отдалялись все дальше к середине огромного плёса.
Я оглянулся. Люди на песке замерли, превратившись в истуканов. Даже отсюда было видно — они не верят своим глазам. Лодка шла против ветра, и это ломало всё, что они знали о реке.
Атаман тоже обернулся. Глянул на удаляющийся берег, потом на надутый парус, и вдруг расхохотался:
— Ты сделал это! Вот же сучий потрох, ты это сделал!
Я оскалился в ответ, чувствуя на губах брызги:
— Ещё не всё. Сейчас будем поворачивать.
— Поворачивать? — Волк, вцепившийся в борт побелевшими пальцами, резко обернулся. — Куда? В берег?
— Нет. На другую руку, — крикнул я сквозь вой ветра. — Мы пойдем «змейкой». Ступенями.
Я выждал момент, когда волна будет потише.
— Пригнись!!! — заорал я. — Рея пойдет!
Атаман и Волк инстинктивно вжали головы в плечи.
Я навалился всем телом на рулевое весло, толкая его от себя. Нос лодки начал медленно, неохотно поворачивать, преодолевая бешеный напор ветра. Парус заполоскал, теряя упругость. Рея дрогнула и пошла махом над нашими головами на другую сторону.
— Берегись!
С громким ХЛОП! парус перелетел на левый борт и снова надулся, поймав ветер другой стороной. Я тут же дернул верёвки: поднять правый шверт, опустить левый! Тяжелая доска рухнула в воду с левого борта, вгрызаясь в воду. Лодку резко качнуло, накренило на борт. Волна с шипением перехлестнула через край, окатив Атамана с ног до головы брызгами.
Но мы не остановились.
Лодка вздрогнула, уперлась швертом в воду и снова рванула вперед — теперь уже левее, но всё так же — против ветра.
Атаман выпрямился, отфыркиваясь и вытирая мокрое лицо рукавом. Он смотрел на парус, на бурлящую воду за кормой, на Гнездо, которое становилось всё меньше.
А потом снова захохотал с диким, пьянящим восторгом человека, который оседлал бурю.
— Работает! Мать его через колено, работает! — ревел он, перекрикивая свист ветра. — Мы идем! И грести не надо!
Волк сидел на носу, мокрый, но глаз от воды не отводил. Потом повернул голову ко мне.
— Ты не врал, — крикнул он. — Ты и правда можешь вести её против ветра.
Я кивнул, выбирая слабину вожжи:
— Могу. И тебя научу, если захочешь.
Волк жестко усмехнулся:
— Я воин, Кормчий. Мое дело — сталь. А ты веди. Пока ты так ведешь — я за тобой пойду.
Мы сделали еще два поворота. Два раза карбас менял галс, «змейкой» поднимаясь вверх по течению, туда, куда ни одна лодка под прямым парусом сегодня бы не сунулась.
К середине пути Атаман перестал судорожно цепляться за борт. Он откинулся на мачту, подставив лицо ветру, и смотрел.
— Это… — начал он, когда ветер немного стих, и замолчал, подбирая слова. — изменит всё.
Я глянул на него:
— Что именно?
Атаман обвел широким жестом реку, небо и горизонт:
— Мы — речные волки. Мы всю жизнь были рабами ветра. Попутный — летим. Встречный — рвем жилы на веслах или сушим сухари на берегу.
Я качнул головой, не отрываясь от рулевого весла:
— Не обольщайся, Бурилом. На узкой протоке или мелком перекате тяжелый ушкуй такую змейку не заложит — килем по дну проскребет, да и развернуться места не хватит. Там всё равно на весла садиться придется. Но вот на широких плесах, на больших озерах или в южных дельтах…
Атаман кровожадно осклабился, перебивая меня:
— … Именно там, где жирные купцы стоят на якорях и ждут у моря погоды! Мы будем налетать на них с того бока, откуда они нас отродясь не ждали!
Он посмотрел на косой клин над головой с искренним уважением:
— Ты развязал нам руки, Кормчий, — пророкотал Атаман, глядя на воду. — Теперь мы и правда вольная стая. Никому не кланяемся, даже ветру.
Я лишь ухмыльнулся и налёг на рулевое весло, закладывая последний вираж к берегу.
Мы возвращались к причалу. Лодка, послушная и быстрая, скользнула носом на песок. Я опустил парус, дернул верёвку, поднимая деревянную «лапу» из воды. Щукарь и Дубина, стоявшие на берегу, тут же подхватили борта, втаскивая нас на сушу.
Толпа стояла молча. Десятки глаз смотрели на мокрых, продрогших, но торжествующих нас.
Я перевалился через борт, разминая затекшие ноги. Встал на твердую землю. Меня качало — то ли от усталости,
