нам на растерзание. Деревяшка, шагов десять в длину, со свежими заплатками по бортам. Мачта торчала из нутра коротким, кривоватым огрызком. Паруса не было вовсе.
Рядом хмуро сопели Щукарь и Дубина. Оба смотрели на посудину с недоверием.
Щукарь с силой пнул борт сапогом.
— Вот это? — он поднял на меня кустистую бровь. — Мы на этом дырявом корыте чудо являть будем? Оно ж от одного моего чиха развалится.
Я криво усмехнулся:
— На этом корыте, дед, мы заставим ветер давиться собственной дурью. А когда докажем — перестроим боевой ушкуй.
Дубина почесал бороду, критически обойдя лодку по кругу.
— М-да… Не думала старушка, что ей под конец жизни такие муки терпеть. — Он остановился и деловито посмотрел на меня: — Ну, командуй, Кормчий. Что тесать?
Я вытащил из-за пазухи кусок угля. Присел на корточки и принялся чертить по серой, изъеденной водой доске обшивки.
— Сначала — лапы, — сказал я, с нажимом вырисовывая контур. — Назовём их шверты. По бокам с двух сторон. Одно у левого борта, другое у правого.
Дубина наклонился, щурясь на рисунок, и его лоб прорезали глубокие морщины.
— Это что еще за уши?
— Большие доски каплевидной формы. Как рыбий плавник, — я жирно обвел профиль. — Они будут висеть снаружи по бортам.
Плотник покачал головой:
— Кормчий, ты белены объелся? Вода — она твердая, коли ход наберешь. Если такую тяжелую дуру на ходу в струю сунуть, течение её просто вырвет к лешему! Вывернет борт с мясом!
— Не вывернет, — жестко отрезал я, глядя плотнику в глаза. — Если закрепишь с умом. На каждое «ухо» нужна своя толстая ось. Прошьем борта насквозь через самые толстые ребра, изнутри стянем железными бляхами, чтоб дерево не промяло. И главное — эти лапы должны ходить вверх-вниз на оси.
Щукарь подошёл ближе, с сомнением разглядывая чертеж:
— На кой-ляд их подымать?
— Потому что они нужны не всегда. Когда ветер дует в спину, мы идём по старинке. Лапы подняты вдоль бортов и не тормозят ход, а когда ветер бьет сбоку — мы опускаем лапу с подветренной стороны. Она уходит глубоко в воду.
Дубина шумно выдохнул через нос.
— Дурное дело задумал, Кормчий! — плотник ткнул пальцем в лодку. — Коли крепкий ветер в бок ударит — он же нас просто на мель сдует или килем кверху перевернет! Мы всю жизнь бокового сквозняка чурались, по кустам пережидали!
— Потому и чурались, что лодка по воде скользила вбок, как сало по сковородке, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с пальцев. — А с опущенной лапой нас вбок не потащит. Шверт вгрызется в струю, как коготь и тогда вся дурь ветра пойдет на то, чтобы выдавить лодку вперед. Налево-направо, разрезая воду. Мы пойдем прямо на ветер, Дубина.
Плотник и старик переглянулись. В их глазах застыло неверие бывалых речников, которым пришлый щенок только что пообещал, что вода потечет вверх по склону. Но спорить они не стали — не после того, как мой самострел прошил щит.
Я постучал углём по нарисованному профилю:
— Дубина, ищи дуб. Тебе нужно вытесать две такие плахи длиной — в рост человека. Края загладить, чтоб воду не мутили.
Плотник кивнул, оценивая тяжесть работы:
— Доски — не проблема, дуб найду. Но оси… Без железа такую конструкцию в щепки разнесет на первой же волне.
— Осями Микулу озадачь, — согласился я. — Начинай тесать.
Дубина молча сплюнул под ноги и направился к лесу.
Я повернулся к Щукарю:
— А нам с тобой нужно сшить парус.
Старик удивленно поднял бровь:
— Сшить? Этот? — он кивнул на слежавшуюся грязную тряпку на дне лодки, от которой несло гнилью.
— Нет. Этот слишком маленький, да и истлел к тому же, — покачал я головой. — Атаман дал добро на лучшую парусину из своих ларей. Показывай запасы.
Щукарь довольно усмехнулся:
— Это мы мигом. Пошли.
Мы направились к складу у причала — длинному, приземистому срубу из толстых бревен. Щукарь со скрежетом отпер дверь, и мы шагнули внутрь. В полумраке стоял спертый дух дёгтя и пыли. Вдоль стен лежали скатанные в рулоны куски парусины.
Щукарь по-хозяйски обвёл склад рукой:
— Вот. Выбирай. Есть парусина с разных лодок. Какую-то латали, какую-то просто сняли после удачного похода как запасную.
Я подошёл к одному из увесистых свёртков, потянул за край, разворачивая. Ткань оказалась серой, с несколькими аккуратными заплатками по краям.
— Эта подойдёт, — сказал я.
Щукарь одобрительно кивнул:
— Добрый плат. С ней ещё не один поход можно выдюжить.
Мы вытащили свёрток наружу, отнесли к лодке и развернули прямо на пожухлой траве рядом с бортом. Ткань легла широким, ровным полотном.
Щукарь заботливо разгладил складки узловатыми пальцами:
— Ну, рассказывай, розмысл. Что за парус ты собрался кроить? То, что он «косой», я понял, но в какую сторону косина? Или у него верх будет уже низа?
Я снова достал свой уголек. Присел на корточки у края холстины и начал уверенно вести длинную косую черту от одного угла к другому.
— Обычный прямой парус — это ровный плат, — сказал я, не отрываясь от работы. — Его вешают поперёк ладьи. Ветер дует в спину — парус работает как мешок, ловит воздух и толкает ушкуй вперед.
Щукарь кивнул:
— Знаю. Всю жизнь так ходим.
— Но нам нужен косой парус, — продолжал я, вырисовывая вторую косую черту с другого края. — Он ставится не поперёк лодки, а вдоль неё. Крой у него должен быть другой. Широкий снизу, узкий сверху. Как клин со срезанным верхом.
Я закончил разметку. Две жирные черные линии пересекали ткань, отсекая от ровного полотна два больших косых ломтя по краям.
Щукарь смотрел на эти линии, хмурясь всё сильнее. Потом медленно выпрямился, и лицо его потемнело:
— Стой. Ты хочешь… резать её?
— Да.
— Наискось⁈
— Да.
Щукарь замотал головой так, словно отгонял слепней:
— Кормчий, это дурь.
Я спокойно посмотрел на него снизу вверх:
— Почему?
— Потому что так паруса не делают! — голос Щукаря сделался возмущённым. — Парус — это ровный кусок! Ты берёшь ткань, подшиваешь края, вяжешь к реям — всё! Зачем портить добрую вещь? Зачем её кромсать⁈
Он в отчаянии замахал руками над холстиной:
— Смотри! Вот ткань. Справный кусок. Мы можем сшить из него нормальный, крепкий парус до обеда. Зачем городить эту… — он брезгливо ткнул пальцем в мою угольную разметку, — … эту дурь?
Я встал, отряхнул колени и спрятал уголь за пазуху.
— Потому что прямой парус работает только с попутным ветром, а нам нужен парус, который ловит ветер сбоку.
Щукарь упер руки в бока:
— Малёк, я тридцать лет на воде. Я видел сотни
