мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.
Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.
Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.
Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно — можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.
Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет — значит, не судьба.
Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.
К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.
— Готово, — прохрипел он, опираясь на верстак. — Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.
— Не завтра, — сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. — Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.
Микула посмотрел на меня мутным взглядом:
— Ты смерти моей хочешь?
— Я своей не хочу, — ответил я, подходя к горну. — И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно — цвета лучше видно.
Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап — отпуск.
Я взял клещи сам:
— Я буду держать. Ты только командуй.
Клещи были тяжелыми, рукояти — теплыми от ладоней кузнеца.
— Хорошо, — кивнул кузнец.
Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.
Сейчас или никогда.
Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.
— Солома, — шепнул я одними губами.
Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.
— Буреет, — просипел он. — Коричневый пошел.
Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.
— Идёт, — выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.
Это была та самая грань. Секундой раньше — стекло. Секундой позже — пластилин.
— СЕЙЧАС! — заорал я так, что сорвал голос.
Рывок. Дуга взлетела с углей и с шипением вонзилась в черное масло. Вонючий дым рванул к потолку, заволакивая всё вокруг. Масло в чане бурлило. Я держал металл в глубине, чувствуя, как вибрация кипения передается через клещи в руки.
— Держи, держи… — шептал Микула.
Когда масло успокоилось, я вытащил дугу. Она была черной, еще горячей, но уже не обжигающей. Бросил на верстак. Звук был не глухим, как раньше, а звонким. Мы стояли и смотрели на неё, как на новорожденного.
Волк тоже подошел, возвышаясь темной тенью за спиной кузнеца. Я взял тряпку, стер нагар. Под чернотой проступал металл.
— Ну давай, мастер, — я протянул один конец дуги Микуле. — Пробуем, — и по привычке ляпнул. — С Богом.
— С каким? — криво усмехнулся он, опасливо берясь за металл. — Сварог спит поди…
— Не важно, — отмахнулся я. — Какой услышит, с тем и будем. Навались.
Мы уперли центр дуги в край верстака. Микула взялся за одно ухо, я за другое.
— Тяни, — скомандовал я.
Мы нажали. Сталь сопротивлялась. Она была жесткой. Мы навалились весом, сгибая её в дугу.
— Держит… — прохрипел Микула, и в его голосе прозвучал страх пополам с восторгом. — Держит, зараза!
— Отпускай! — крикнул я.
Мы одновременно разжали руки.
ДЗЫНЬ!
Дуга распрямилась с поющим звуком, и завибрировала на столешнице, став идеально ровной.
Наконец-то.
Я выдохнул, чувствуя, как ноги становятся ватными от облегчения. Посмотрел на Микулу. Кузнец расплылся в широкой улыбке, глядя на кусок железа, как на золотой слиток.
— Получилось… — пробасил он. — Ай да Кормчий… Ай да сукин сын! Получилось!
Я обернулся к Волку. Он стоял в шаге от нас и смотрел на дугу с удивлением. Я оскалился, глядя ему в глаза: Знай наших, волчара.
— Это только железка, — бросил он сухо, встретив мой взгляд. — Завтра посмотрим, как она стреляет.
Я посмотрел на Микулу.
Кузнец всё ещё глядел на остывающую дугу с суеверным изумлением, проводя пальцем по металлу.
— Она… — прошептал он. — Гнётся и возвращается, как живая.
Он поднял на меня глаза, блестящие от усталости и восторга:
— Откуда ты это знаешь, Малёк? Кто тебя учил?
Я не ответил. Сил на объяснения уже не было. Я просто взял дугу, завернул её в ветошь и положил на верстак.
— Пошли спать, мастер. Утром вернемся и доделаем.
— Идем, — Микула хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. — Ну, Малёк… Добился-таки своего. Откуда ж ты свалился на наши головы…
Я глянул в сторону двери, где исчез задумчивый Волк, и поплелся в барак. Ноги гудели, но в голове было ясно. Самое страшное позади.
* * *
Утром третьего дня мы снова собрались в кузнице. Солнце только вставало, а работа уже кипела.
— Теперь сборка, — сказал я, оглядывая верстак. — Где Дубина?
— Идёт уже, — кивнул Микула в окно. — Слышу, топает.
Дверь распахнулась и вошёл плотник — свежий, выспавшийся. Зараза такая. В руках он нёс готовое ложе.
— Доброе утро, — начал он бодро, но осекся, увидев наши невыспавшиеся лица. — Вы что… всю ночь тут торчали?
— Кому доброе, а кому не очень. Спали немножко, — ответил я, протирая глаза.
— Такой ты радостный, аж по роже тебе вмазать охота, — буркнул Микула. — Дуга готова, Дубина. Пора собирать зверя.
Плотник посмотрел на стальную дугу, лежащую на верстаке, потом на меня. Уважительно кивнул:
— Понял. Начинаем.
Следующие пол дня слились в одну сплошную лихорадку. Дубина вставил стальную дугу в паз на носу ложа. Микула принес стальные скобы, и мы намертво притянули металл к дереву, прокладывая стыки кожей, чтобы шата не было.
Затем — замок. Микула достал выточенный «орех» и длинный спусковой рычаг, который он сделал еще в первый день. Вставили штифты. Затем закрепили стремя.
— Ну-ка… — прохрипел кузнец, нажимая на спуск.
Щелк.
Орех провернулся мягко, без заеданий.
— Добро, — кивнул я. — Теперь тетива.
Мы с Микулой переглянулись. Кузнец почесал в затылке
