был настоящим мастером. К вечеру у нас был готов странный кусок ткани. Срезанный кверху, с явной выпуклостью в середке и намертво усиленными, прошитыми в три слоя краями.
Мы разложили его на земле, отступили на пару шагов и молча смотрели на дело рук своих.
Щукарь устало покачал головой, вытирая пот со лба мокрой ладонью:
— Уродец. Клянусь рекой, никогда не видел такого ублюдочного паруса.
Я довольно усмехнулся, разминая затекшую поясницу:
— Никто не видел, но тянуть он будет лучше, чем выглядит.
Щукарь посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:
— Если вообще будет.
— Будет, — сказал я уверенно.
Щукарь хмыкнул в седую бороду:
— Ну-ну. Посмотрим. Какое бы мне тебе прозвище придумать за твои выкрутасы? Может, Ветрогон?
— Ветрогон — это ты, старая коряга! — огрызнулся я, а Щукарь, наконец, довольно осклабился.
Мы туго свернули наш «уродливый» парус, отнесли его к лодке и накрыли рогожей от сырости. Первый день закончился.
Второй день.
На второй день я пришёл к карбасу до рассвета. Лодка лежала на боку, словно дохлая рыбина, выброшенная на берег.
Дубина уже был на ногах — из белесой мглы мерно доносились глухие удары тесла и хруст дерева. Я пошёл на звук.
Плотник стоял под навесом, с остервенением обтёсывая две огромные дубовые плахи.
— Здорово, — окликнул я его.
Дубина обернулся и стер обильный пот со лба ладонью:
— И тебе не хворать. Ну и задал ты мне работу, Кормчий. Дуб попался будто из камня рос. Лезвие так и отскакивает. Смотри, — он хлопнул мозолистой рукой по плахам. — Вытесал, как просил.
Я подошёл ближе, провел рукой по дереву. Обвод вышел верный — закруглённый «лоб» спереди, сужающийся, заострённый «хвост» сзади. Края топорщились острыми заусенцами, но это было дело поправимое.
— Добро, — кивнул я. — Теперь их нужно вылизать насмерть, чтобы вода обтекала гладко, без зацепок и водоворотов. Иначе будут тормозить ход.
Дубина шумно вздохнул, разминая затекшую спину:
— Сделаю. Надо еще узнать, выковал ли оси наш кузнец. Микула вчера ругался страшно, божился, что не поспеет.
Как по заказу, из утренней сырости вынырнул кузнец. Выглядел он так, будто его самого всю ночь ковали: под глазами черные провалы, лицо в саже, но в ладонях он крепко сжимал два толстенных штыря с массивными шляпками и петлями.
— Готовы, леший бы вас драл! — прохрипел Микула, подходя к навесу. — Не сплю которую ночь кряду. То «жала» твои, то железо это. На вот, — он с грохотом свалил металл мне под ноги. — Выдержат любую дурную натугу.
Он перевел дух и ткнул пальцем в дубовую плаху:
— Это они? «Лапы» твои?
— Они.
Микула обошёл доски кругом, постучал по дереву кулаком:
— Тяжёлые, зараза… Под водой будут как якоря тянуть. Точно не потонем?
— Не потонем, — отрезал я. — Это не якоря, Микула, это когти в воду. Они не дадут ветру сдуть нас вбок.
Кузнец хмыкнул, но спорить не стал — сил у него для этого не осталось.
После того как Дубина вышкурил наши лапы, мы взялись за дело. Дубина навалился грудью на большой ручной бурав и принялся сверлить борта лодки насквозь, через самые толстые ребра. Сверлил медленно, стараясь не пустить трещину по старому дереву. Кузнец молотом загнал в отверстия оси, подложил с нутра широкие железные бляхи, чтобы распределить упор, и намертво забил чеки.
К полудню «лапы» уже висели по бокам лодки. Две огромные дубовые плахи, торчащие наружу, как нелепые ласты.
Подошёл Щукарь. Долго стоял, жевал губами, уставившись на нашу переделку.
— Ну и уродина, — сплюнул он. — Теперь она точно на навозного жука похожа, которому лапы переломали. Ржать будет вся Река.
Дубина усмехнулся, вытирая руки о грязный фартук:
— Или на щитня. Видел когда-нибудь щитня в гнилом болоте?
— Не видел и видеть не хочу, — огрызнулся старик.
Я взялся за край лапы, с силой дёрнул на себя и потянул вверх. Ось натужно скрипнула, но выдержала. Доска повернулась, поднялась к борту, а когда я её отпустил — рухнула обратно.
— Крепко сидит, — кивнул я. — В воде пойдет легче. Теперь мачта и парус.
Дубина почесал бороду:
— Старая мачта не годится. Дерево надо рубить ближе к носу, чтобы косой клин тянул правильно, так?
— Так, — подтвердил я. — Оставим посредине — лодку будет крутить на воде, как щепку.
Мы залезли в нутро карбаса и выдернули старый огрызок. Дубина вырубил в передней скамье новое гнездо, всадил туда ошкуренное бревно и намертво расклинил. Щукарь натянул оттяжки из толстой пеньки, проверил натяг и наложил мертвые речные узлы.
— Не вырвет, — сказал он, с силой дёргая снасть, от которой зазвенело дерево.
Я посмотрел на Дубину:
— Теперь нужны две длинные жерди.
Плотник удивленно поднял бровь:
— Две? Для паруса всегда одну брали. Рею, поперёк мачты.
— Для прямого паруса — одна, — согласился я. — Для косого — две.
Щукарь нахмурился:
— А вторая на кой-ляд?
Я присел и вывел углём прямо на досках борта:
— Смотри. Ровный плат висит на одной рее поперёк ушкуя.
Я нарисовал привычный им квадрат.
— Но наш клин ставится вдоль карбаса. Нижняя жердь крепится вот тут, у самого комля мачты, — я показал на низ схемы. — А верхняя лесина уходит вверх и в сторону, наискось, вот так.
Я провел длинную косую черту.
Дубина присел рядом, вглядываясь в рисунок:
— Выходит, холст растянут промеж двух жердей со скосом?
— Верно, — кивнул я. — Нижняя лесина держит низ паруса. Верхняя тянет угол в небо. Полотно растянуто между ними, как крыло летучей мыши.
Щукарь озадаченно почесал затылок:
— Морока. На кой-так мудрить?
— Потому что так этот парус можно ворочать туда-сюда, как калитку на петлях, — объяснил я. — Ловить ветер сбоку, а не сидеть сиднем и ждать, пока он в спину дунет.
Дубина кивнул, распрямляясь:
— Уразумел. Какого росту нужны?
Я прикинул на глаз:
— Нижняя — почитай во всю длину лодки. Верхняя — на пару локтей короче.
Дубина ушёл к лесу. Вернулся он не скоро, волоча на плече две ровные лесины.
— Годятся? — тяжело дыша, бросил он их в траву.
— Добро, — сказал я. — Везем парус.
Мы раскатали наш перешитый плат на пожухлой траве. Я показал Щукарю:
— Нижний край привязываем к нижней жерди, через каждую пробитую дыру, чтобы ветром не сдуло.
Щукарь молча достал суровину. Мы стали пришивать жесткую холстину к дереву частыми петлями.
Потом перешли к верхнему углу.
— Эту часть тянем к верхней жерди, — скомандовал я.
Мы намертво притянули верхний угол паруса к тонкому концу косой лесины. Натянули так, что ткань зазвенела, выбрали слабину.
Щукарь отступил на шаг, оглядывая снасть:
— И как теперь эту раскоряку поднимать?
Я обрисовал руками:
