домашнее воспитание… Нет, вы меня разочаровываете.
— А тебя, Сидалковский, гувернантка воспитывала?
— Я с помощью самоучителя воспитывался, где, кстати, сказано, что перед тем, как сбросить штаны, нужно распустить пояс и только после этого спокойно снимать. Слышите, Грак, сначала спокойно снимайте трусы, а потом уж поднимайте рубашку на здоровье.
Сидалковский красовался в своих плавках. Они у него действительно были красивые и такие же редкие, как двубортная жилетка Грака.
Разделся наконец и Грак. Ноги, как всегда, поставил врозь и, подбоченясь, облегченно вздохнул. Сидалковский посмотрел на него.
— Наглядные принадлежности для студентов медиков. Чудесный экземпляр. По такой фигуре можно сдавать экзамены по анатомии и не проситься в академотпуск, — Сидалковский улыбался.
— Чего смеешься? — спросил Грак.
— У вас прекрасная фигура, Грак. Вам никто об этом не говорил? Зря от вас Филарет Карлович отказался. Жаль, что вы не показались перед ним в таком натуральном виде. Скажите, — сделал серьезный вид Сидалковский, — вы не пробовали показывать себя в мединституте? Мне кажется, если вы сохраните свои физические данные до старости, какой-нибудь Оксфордский университет уже сегодня мог бы с вами заключить контракт на немалую сумму и приобрести вас в будущем. Правда, уже в безжизненном виде. Какими, интересно, вы брали бы: фунтами стерлингов или нашими советскими рублями?
Грак, кажется, начал к этому привыкать. Он молча присел и погрузил ноги в песок.
Седалковский лег долибрьова и, подперев руками подбородок, осматривал пляж.
— Грак, вы заметили такую закономерность: на пляже женщины всегда лежат на спине, а мужчины на животе? У вас это не вызывает никаких атавистических ассоциаций?
Грак поднял голову и вытер рукой пот, заливавший глаза. В воображении появились Филарет Карлович, Зося. «Проклятие, — ругался Грак, — я себя не навязываю. Кто этот долговяз возьмет?» Он вспомнил последние минуты в доме Чудловских…
Грак поднялся, натянул свою грузинскую кепочку и направился к двери. На пороге лежал проклятый Султан в позе сфинкса. Сзади, по ту сторону стола, стоял с ножом в руках причумленный Чудловский. На лестнице появилась Зося в мини-юбочке. Кот Досифей мягко прыгнул на пол и начал тереться о ноги Грака.
— Папа, папочка, не нужен этот скандал, — повисла на руках Чудловского Зося.
— Он, — Чудловский вытянул руку с ножом и указал на Грака, — он мне не совсем нравится. И кепочка его тоже. Такие кепочки не врачи носят, а урки в Киеве, на Бессарабке.
— Папа, но кепку можно заменить.
— Скажем, на шляпу, — добавил Сидалковский. — Не в кепке счастья.
Поднялась долгая и изнурительная ссора. Следовало внести в эту напряженную атмосферу разрядку. Сидалковский подошел к столу и налил в фужер стакан воды. Филарет Карлович закипал, как турецкий чайник со свистком. Крышка начала подпрыгивать, свисток — свистеть.
— Выпейте, Филарет Карлович, — мягко заговорил Евграф.
Цербер открыл один глаз. Грач насторожился.
— Речь идет не о вашей личной симпатии. Ради детей, как и искусства, великие люди идут на жертвы. Кроме этого, учтите, девушка, как и цветок, если ее вовремя не сорвать, может перецвести и увядать.
Чудловский неожиданно опустился на стул и заплакал. Из его выпуклых, как линзы, глаз падали в фужер слезы размером с горошину.
— Сидалковский, — шмыгнул Чудловский носом, — поверьте, я всю жизнь мечтал о таком, как вы…
— Папа, ты взял, — подошла к нему Зося.
— А кого вы мне привели в дом? — спросил Филарет Карлович. — Это сумасшедший. Я убью его. К холеры…
Грач съежился, присел и прыгнул в сени, словно в безвестность. В сенях висела тьма, как ночь над Ледовитым океаном. Цербер, очевидно, не сориентировался и устремился на Сидалковского. Тогда заметил, что нет Грака, прыгнул на дверь, но было уже поздно. Такой дерзости от своего будущего родственника он, видимо, не ожидал. Пес яростно щелкнул зубами, как английским замком, и бросился на Досифея. Надо было на ком-то согнать злобу. Досифей стал радужкой с одним столбом, подпирающим небо. Чудловский удивленно заморгал глазами и, кажется, отрезвел, как вымытый после вина фужер.
— Так он трус?!
— Вы же на него с ножом, Филарет Карлович. Здесь не только Грак, но и Цербер, вот видите, стоит испуганный…
— Это никакой вам не Цербер, Сидалковский, то Султан.
За Граком калитку закрывала Зося. Обратно он возвращаться отказался, и ей вдруг стало его жалость, как чужого любимого. Сидалковский догнал Грака уже на перроне.
— Больше моей ноги здесь не будет! — отрезал невредимый Грак.
— Не будьте ребенком. Вы проявили себя не с лучшей стороны. Чудловским нужно сделать еще один визит вежливости — и госпожа Виленская ваша. Видели бы вы ее прощальные глаза, Грак, сколько у них тоски и печали за вами. А сейчас — лучше на Днепр. День какой! Солнце смеется, и Цербер ловит мух, но только в тени. Одиннадцатый подвиг Геракла с вами!
…Грак открыл глаза. Солнце действительно смеялось, опустившись над самой Довбичкой.
— Что он так холодно принял меня? — спросил Грак.
— Вы о ком? А-а, о своем будущем тесте, — Сидалковский лихо подкинул на ладони камешек, отшлифованный пляжной жизнью. — Будем откровенны, Евмен Николаевич?
— Будем!
— Тогда скажу: у генерала коттедж, сад, лодка-амфибия, одна дочь — и все это, представьте себе, достается вдруг какому-то неизвестному Граку. Представляете? Как бы вы поступили на месте генерала, прощаясь с последним ближайшим вам существом? Будьте психологом, Грак. Что вы им даете на смену? Ничего, кроме фамилии из четырех букв, от которой вряд ли этот долговязый генерал в восторге.
— А диплом?! Я ведь академию окончил.
— От скромности вы не умрете, Грак. Это вам не грозит. Ваш диплом в красной суперобложке Чудловском для этажерки. Он его там положит, а Зося время от времени будет вытирать пыль из него. Может, ваш диплом понадобится для его внуков — у них будет моральное право сказать своим детям: «Учитесь, как ваш дед учился в академии, и станете ветеринарами».
— Напрасно ты смеешься, Сидалковский.
— Дорогой мой, все профессии почетны и нужны… — Седалковский умолк. Мимо них, выгибая бедрами в двух одинаковых алых купальниках, промелькнули две копии Софи Лорен. — Чего только не создает для нас с вами природа, Грак. Взгляните на этих богинь. Божественные же существа, а кто-то, представьте, не хочет их, как не хотят вас, Грак. А вы обижаетесь на Чудловского. Таково селевые. Жизнь соткана из противоречий. У всех есть два конца, даже ливерная колбаса. Никто не знает, чего он ищет. Все идет наугад. Жизнь — это игра в спортлото. Или угадаешь и выиграешь, или…
Девочки, кажется, знали себе цену и сделали еще один круг.
— Им за себя стыдиться нечего. Если бы вы такую фигуру,
