Чулочка, который, очевидно, в это время с Ковбиком и Ховрашкевичем изучал архитектуру современных ресторанов. Потому что над планетой уже стало темнеть, а в ресторанах светлеть. Бубен проплыл по коридору, как айсберг по фарватеру, и повеяло холодом в разгоряченное лицо Сидалковского.
— Кого я вижу? — распростер руки Сидалковский и пошел навстречу Бубону, готовясь к большим и затяжным объятиям. Карло Иванович остановился на пороге. Кожа на его лице напоминала египетский пергамент эпохи Рамзеса XII.
— Наш отечественный Шерлок Холмс возвращается из оперативной задачи так же неожиданно и молниеносно, как и исчезает. Что слышно на семейном фронте?
Сидалковский не договорил. Бубен размахнулся и с силой швырнул в красивое лицо Сидалковского черно-белые кусочки бумаги.
— Простите, Карл Иванович, — наклонившись над тем, что когда-то называлось фотокопией Евы, начал Сидалковский, — но ваших артистических жестов я не понимаю. Что вы этим хотите сказать? На семейном фронте все без изменений?
— Идите вы к чертям со своими переменами! Откуда вы взялись на нашу голову? От ваших идей в «Финдипоше» жизни нет!
— А до меня оно было?
— По крайней мере, мы тихо и спокойно жили…
— В наш бурный век век техники и химчисток? Ай-я-яй, Карл Иванович!
— Для нас было достаточно одного Ховрашкевича. Но тот хоть проводил эксперименты на ондатрах и ежах. Он никому не мешал, и ему никто. А вы? А вы их, уважаемый, проводите на людях!
— Карл Иванович, я вас не узнаю. Вы и крик. Это то же, что север и юг, любовь и ненависть, жизнь и смерть. Это парадокс.
— А моя разбитая семья — это вам не парадокс? Вы мне разбили семью своим укреплением! Вот этими фотографиями. Почему я должен страдать за Адама и Еву? Пусть они сами страдают, — Бубон уже хрипел, как старший боярин на другой день после свадьбы.
— Карл Иванович, вы эгоист. У вас полностью отсутствует чувство коллективизма. — Сидалковский налил воды и подал Карлу Ивановичу. — Вы сами виноваты. Вам же было сказано: фото у себя не хранить, сдавать в финдипошовский сейф или, в крайнем случае, изучив наизусть, уничтожить, как код, как шифр, как ключ от шифра. А вы повели себя, как шестиклассница, влюбленная в киноактера: носила в кармане неотправленное письмо, пока его не нашла мамочка и не разъяснила ей, что и к чему. С вашими нервами и ошибками комиссаром Мегре не станешь…
— Идите вы к черту! — проглотил воды Бубон.
— Захлебнетесь, Карл Иванович. Выпейте и расскажите спокойно. Только скажите честно, Мацеста Елизаровна вас очень била?
Бубен поднял глаза и посмотрел на Сидалковского.
— Сынок, — неожиданно начал он. — Я тебе в родители гожусь. Не смейся. Пожалей седину…
— Ну, что вы, Карл Иванович, — Сидалковский решился присесть рядом, забрав заранее стакан с водой и поставив его на соответствующем расстоянии. — Не сердитесь. Расскажите, как было. Завтра будем исправляться. Завтрашний день для этого и существует, чтобы исправлять сегодняшние ошибки.
…Бубон лежал на диване и думал: «Если мы расстанемся, кого же я себе возьму в жену?» Эта мысль сверлила ему голову, как пружина диван. Знакомых женщин у Бубона не было. За двадцать лет совместной жизни с Мацестой Елизаровной он был верен жене, как Пенелопу Одиссею.
Карлу Ивановичу хотелось плакать. Он лежал и жалел себя. Ему было больно. Не только от того, что стерплая нога и проклятая пружина впивалась в сторону, как самка-клопа в забритый локоть. Бубону было больно, потому что Мацеста Елизаровна несправедливо назвала его изменником.
Ему вдруг захотелось умереть. Бубен хотел умереть ласковой и доброй смертью. С жизнью ему не хотелось расставаться, как со своими вельветовыми брюками, но что поделаешь: другого выхода для себя он не видел…
…Бубон хотел одеть в гроб рубашку без галстука, а потому в последний раз просил Мацесту:
— Лучше всего купи вышиванку. Она на повозках. Но паворозочки не тесно завязывай… Деньги я на детей перевожу. Любовникам они не достанутся.
— Я не буду выходить замуж, — перебила она его. — Свою жизнь посвящаю детям… Я не Ева, я честная женщина. А честная женщина может любить только один раз…
«Как я, — подумал Бубон. — Она точно такая же, как я. Недаром я взял ее».
— Газеты переадресуй Адаму. Ты все равно их не читаешь. Когда он станет главбухом Финдипоша, подари ему мои нарукавники и моего Феликса. Он все цифры выбивает…
Бубона положили в гроб и медленно повезли мимо Байкового кладбища на Шулявку. Бубен лежал в гробу, и ему хотелось встать и крикнуть: «Уважаемые, куда вы меня везете? Прячьте за местом жительства и прописки…» На локте поднялся.
— Ляг, — приказала ему Мацеста Елизаровна. — Ляг и не смеши людей. Ты умер.
Бубен покорно лег, но, когда вернули за угол Байкового кладбища, он снова сорвался и сел в гробу среди цветов и живых венков с серебряными и золотыми траурными лентами. Карло Иванович забыл, что должен был сказать, начал читать на них надписи: «Дорогому… Незабываемому… Родному…». «Кто, интересно, на венки собирал деньги? — интересовался Бубон. — Председатель же бюро внимания — я. Интересно, все ли сдали деньги? А может, были и такие, которые говорили: «Умирают и рождаются всегда не вовремя. Тогда когда денег нет. Умирали хотя бы на следующий день после зарплаты, а рождались перед авансом». Видимо, деньги на венки брали в кассе взаимопомощи. Выдал Адам и немного выделил Сидалковский». Похоронная процессия в это время двигалась дальше.
— Лежит как налитый, — кивали на Бубона бабушки.
— Интересно, сколько ему? — спросил кто-то.
— Еще совсем молодой, — сказала пышногрудая молодица. — Завтра исполнилось бы пятьдесят. Однажды не дожил до юбилея.
— А-яй-яй, — качали головами-цветами бабушки. — И надо же так. Несчастный мужчина, хотя бы после юбилея умер. После хорошей рюмки. Не так жаль было бы…
— Он не пил.
— А вы его знаете?
— Конечно, — ответила та же пышногрудая молодица. — Это Карло Иванович Бубон, главбух из «Финдипоша». Хорош был человек. На кота никогда не крикнул…
Бубону стало еще больше жаль себя, он не сдержался и заплакал.
— Перестань. Вот люди смеются, — прикрикнула Мацеста Елизаровна. — Нюни распустил. Все умирают. Не только ты один… Вытри слезы, — Мацеста Елизаровна вынула платок. — Только не рукавом. Вот носовой платок…
— Он же совсем сухой, — вдруг возмутился Бубон. — Ты что, не плачешь о мне?
— Теперь это ничего не даст…
— Хоть для людей. Слышишь, хоть для отвода глаз. А то подумают, что ты моей смерти рада. — Бубен положил голову на что-то твердое и непонятное. — Это несправедливо. Это жестоко. Я на вас работал всю свою жизнь, как вол. Спины не разгибал, а вы… Куда вы
