в виде заявления в загс, из этого котла вам невредимым не вырваться. Силы далеко не равны. Генерал настроен достаточно агрессивно. Сегодня утром вы получили последнюю каплю воды. На рассоле долго не протянете. Прорвать оборону вам не удастся. Цербер вторично обмануть себя не даст. Собаки — не люди, они таких штучек не прощают, — Сидалковский взглянул на потолок и поморщился. — Простите, Грак, но я здесь долго не могу. Говорят, радикулит скручивает даже такие красивые фигуры, как у меня. Кроме этого, я не могу выдерживать такого соседства, — он указал на потолок, по которому ползли скользкие улитки. — Как вы с ними сосуществуете, Грак?
Грач молчал, глядя на потолок, будто только теперь заметил, что он не вымощен метласскими плитками.
— Где салютант, Грак! До завтра, — Сидалковский подал ему руку. — Завтра хотелось бы увидеть вас на работе — бритым и умытым. Не советую делать глупостей. Как друга предупреждаю: генерал без амулетов в виде дроби вас не отпустит.
— А яснее?
— Яснее? Он сделает из вас решето. По крайней мере, с одного места вашего благородного тела, которое французы называют воскресным лицом…
Ровно через два часа после посещения Сидалковского Грак капитулировал — сдался на милость генерала и попросил помилования, как человек, добровольно сложивший оружие. Узнав о капитуляции, Евграф был глубоко убежден, что все это благодаря ему, но ошибся…
Грак начал делать подкоп и неожиданно для себя наткнулся на загадочный ящик, замурованный в стене погреба. Когда он его раскрыл, то чуть не потерял сознание. Ему захотелось в тот же миг на свободу, в пампасы. Он немедленно замуровал все назад, вытащив из ящика только единственный предмет, который там был, и бросился по лестнице вверх к двери.
— Я согласен. Выпустите! — бил кулаками в дверь Грак и даже испугал Филарета Карловича, который задремал над военным справочником.
Через день заявление отвезли на прежнее место. Благодаря респектабельности Сидалковского и знакомству генерала Чудловского, Грака и Зосю расписали в тот же день, в пятницу. Счастливый Грак щебетал, вертелся вокруг Филарета Карловича и нагло называл его «папой», что не очень нравилось старому Чудловскому. Но другого выхода в этой обстановке Филарет Карлович не видел, а обострять отношения с зятком не хотел или устал.
Зося с женитьбой потеряла розовые мечты о древних рыцарях средневековья и, кажется, примирилась с реальностью двадцатого века. Грак нашел постоянную прописку в Кобылятине-Турбинном и загадочный предмет в погребе генерала Чудловского.
РАЗДЕЛ XIII,
в котором рассказывается о рыцаре XX века, диссертации, мушкетерах Франции, упоминании фотографий, крестиков, торгашей, целлофане для любительской колбасы и итальянской мафии.
Солнце весело и легко поднималось над фасадом «Финдипоша». Оно перепрыгивало своими ножками-лучами с одной буквы на другую и играло ими, как музыканты на цимбалах. Сидалковский пожал Граку руку, опрокинул через плечо двухбортный японский плащ и со словами «где салютант» покинул помещение филиала. В Киев он прибыл ровно через полчаса.
Город, напоенный за ночь каштановым цветом и липами, был свеж, как ребенок после купели. Кое-где, словно разорванные фотографии Евы, сверкали своим серебристым глянцем лужи. Осознавая свой долг, Сидалковский шел размашисто и быстро, как землемер, который, забыв метр, измерял землю шагами.
Адам, припав лицом к стеклу, смотрел вслед Еве и повторял только два слова: «Седалковский сможет…»
Ева не вышла, а словно выпорхнула из-под портала Фактуса, выскочила на улицу и неожиданно остановилась. Кто-то с вечера перекопал асфальт, и глина, похожая на ученический пластилин, прилипала к булыжной мостовой, к стенам, к обуви. Дождь, вероятно, прошедший ночью, замесил ее на цветах пахучей сирени и жасмина, но от этого ни лужи, ни глина не стали лучше.
— Там, где кончается асфальт, — сказал Сидалковский, — начинается любовь. Доброе утро!
— Доброе утро, — ответила машинально Ева, даже не взглянув на Сидалковского.
Она смотрела то на свои лакированные туфли, то на лужу и думала. Сидалковский знал, что Ева думает, но не знал, как она строит свои фразы. Он на некоторое мгновение, но только на некоторое время, задержал на ней свой взгляд и сам себе сказал: «Мда-а! С такой внешностью можно защищать любую диссертацию».
— Ну что вы! — крикнула Сидалковская молодица с переполненными сетками в руках, которая походила на молочницу позднего Возрождения. — Тоже мне рыцарь… Сам перепрыгнул, а девушку по ту сторону лужи оставил. Ох, и молодежь ушла! Когда нас ребята на руках носили…
Сидалковскому стало не по себе: бесплатных кинозрителей он не любил. Возвращавшиеся с утреннего базара люди окружили их кольцом в ожидании маленькой уличной сенсации.
— Давайте руку, — предложил Сидалковский.
— Здесь я не перейду? Башмачки замащу? — ответила или спросила Ева.
Сидалковскому это стало надоедать. Он вдруг сорвал с плеча плащ и бросил его к ногам с таким жестом, которому позавидовали бы все королевские мушкетеры Франции. Толпа ахнула, как масса на стадионе во время удара по мячу, пролетевшему в двух метрах над перекладиной. Ева не решалась. Она подняла глаза, посмотрела на Сидалковского и протянула ему благодарную руку.
— Смелее!..
Ева была очарована. Сидалковский сделал два шага и подхватил ее на руки. Ева млела, как весь неожиданно перенесшийся сюда базар на площадь.
— Боже, какой вы! — произнесла едва слышно Ева, возведя взгляд к небу. — Посмотрите, сколько народу собралось! Как я счастлива! Такой я еще не была! Вы настоящий рыцарь! Мне от счастья хочется плакать, боже!
— К кому вы обращаетесь? — спросил Сидалковский и поставил ее на тротуар, хотя она не спешила туда.
— Я бы хотела, чтобы вы меня так несли через весь город… Я бы для этого даже ногу сломала…
— Стоит ли? У вас хорошие ноги…
— Молодой человек, а плащ, — коснулся плеча толстенький дядюшка, который, очевидно, очень любил пиво даже без тарани.
— Я дарю его вам, — бросил через плечо Сидалковский.
— Ты, какой аристократ нашелся, — донеслось до хрупких ушей Сидалковского.
«Ты без этих штучек никак не можешь? — проснулся в Сидалковском-втором. — Ты пришел ее перевоспитывать или завоевывать сердце?»
"Я еще над этим не думал", — ответил ему Сидалковский-другой.
Он проходил сквозь толпу, словно сквозь строй. Лицо у него горело, как парниковый помидор, не познавший еще солнечных лучей, но у него было достаточно электросвета. Ева же цвела и закипала, как цвет на абрикосовом дереве в Одессе.
— Давайте знакомиться, — сказала Ева, не выпуская Сидалковского из рук.
— Седалище, — представился он.
— Ева. Ева Гранат, — сказала она и дважды вслух повторила. — Седалище, Седалишко! Что-то мне вашу фамилию напоминает. Ага, вспомнила: Сидалковского. У меня есть один знакомый — Сидалковский
