черным-черно. Столько муравьев, что и травы не видно!
У лягушки глаза выпучились:
«Что теперь делать? Сама же всех позвала…»
— Ква-а, какая честь, ка-ак я рада! Подождите меня здесь на берегу, а я насчет угощенья распоряжусь.
И бултых в воду!
Муравьи день стоят ждут, два дня ждут, а лягушки не видно.
На седьмой день рассердилась муравьиная матка.
— Ну, — говорит, — лягушкиного угощения ждать — с голоду умрешь.
Затянула она потуже пояс на пустом брюшке и пошла домой.
Все муравьи тоже пояса подтянули и разбрелись по своим муравейникам.
С тех пор и поныне ходят муравьи перетянутые туго-натуго.
А глаза у лягушки так и остались выпученные.
Сто умов
Как стало тепло, прилетел журавль на Алтай, опустился на родное болото и пошел плясать. Ногами перебирает, крылья то опустит, то поднимет, головой вертит, шею изгибает…
Бежала мимо голодная лиса. Позавидовала она журавлиной радости, заверещала:
— Смотрю и глазам своим не верю — журавль пляшет! А ведь у него, бедняги, всего две ноги!
Остановился журавль, глянул на лису, а у той — одна, две, три, четыре лапы! Журавль даже клюв разинул.
— Ой! — крикнула лиса. — Ой, в таком длинном клюве ни одного-то зуба нет!..
А сама во весь рот улыбается, свои зубы кажет.
Закрыл клюв журавль, голову повесил.
Тут лиса еще громче засмеялась:
— Ха-ха! Куда он свои уши спрятал? На голове ушей не видно. Эй, журавль, а в голове у тебя что?
— Я сюда из-за моря дорогу нашел, — чуть не плачет журавль, — есть, значит, у меня в голове хоть какой-то умишко…
— Ох и несчастливый ты, журавль, — говорит лиса, — две ноги да один ум. Ты на меня погляди: четыре ноги, два уха, полон рот зубов, сто умов и замечательный хвост!
С горя журавль вытянул длинную шею и увидал вдали человека с луком на плече, с колчаном стрел у пояса:
— Лиса, почтенная лиса, у вас четыре ноги, два уха и замечательный хвост, у вас полон рот зубов, у вас сто умов… Охотник идет! Как нам спастись?
— Ой! Мои сто умов мне сто советов дают. Не знаю, которому следовать…
Сказала и юркнула в барсучью нору.
Журавль подумал: «Ведь у нее сто умов!» — и туда же следом за ней.
Охотник такого еще не видывал, чтобы журавль и лиса вместе жили.
Сунул руку в нору, ухватил журавля за длинные ноги и вытащил его на свет. Крылья у журавля распустились, повисли, глаза будто стеклянные, даже сердце не бьется.
«Задохся, верно, в норе», — решил охотник и швырнул журавля на кочку.
А лисе не терпится узнать: «Куда это журавль ногами вперед поехал?»
Выглянула из норы и попала в охотничий мешок.
«Пожалуй, и журавля в мешок брошу, — рассудил охотник, — все же сгодится собакам на ужин».
Обернулся, глянул на кочку, а журавля-то и нет! Высоко в небе летит он, даже стрелой не достанешь.
Так попалась лиса, у которой было сто умов, полон рот зубов, четыре ноги, два уха и замечательный хвост.
А журавль одним умишком пораскинул, да и то смекнул, как спастись.
Обида марала
Прибежала красная лиса с зеленых холмов в черный лес. Она в лесу себе норы еще не вырыла, а новости лесные ей уже известны: стал медведь стар.
И пошла лиса на весь лес причитать:
— Ай-яй-яй, горе-беда! Наш старейшина, бурый медведь, умирает. Его золотистая шуба поблекла, острые зубы притупились, в лапах силы былой нет. Скорее, скорей давайте соберемся, подумаем: кто в нашем лесу всех умнее, всех краше, кому хвалу споем, кого на медведево место посадим.
Где девять рек соединились, у подножия девяти гор, над быстрым ключом мохнатый кедр стоит. Под этим кедром собрались звери. Друг другу шубы свои кажут, умом, силой, красой похваляются.
Старик медведь тоже сюда пришел:
— Что шумите? О чем спорите?
Притихли звери, а лиса острую морду подняла и заверещала:
— Ах, почтенный медведь, нестареющим, крепким будьте, сто лет живите! Мы тут спорим-ссоримся, а дела решить без вас не можем: кто достойнее, кто красивее всех?
— Всяк по-своему хорош, — проворчал старик.
— Ах, мудрейший, все же мы хотим ваше слово услышать. На кого укажете, тому хвалу споем, на почетное место посадим.
А сама свой красный хвост распушила, золотую шерсть языком охорашивает, белую грудку приглаживает.
И тут звери вдруг увидели бегущего вдали марала: ногами он вершины гор попирал, ветвистые рога по дну неба след вели.
Лиса еще рта закрыть не успела, а марал уже здесь. Не вспотела от быстрого бега его гладкая шерсть, не заходили чаще его тонкие ребра, не вскипела в тугих жилах теплая кровь. Сердце спокойно, ровно бьется, тихо сияют большие глаза. Розовым языком коричневую губу чешет, зубы белеют, смеются.
Медленно встал старый медведь, лапу к маралу протянул:
— Вот кто всех краше!
От зависти лиса за хвост себя укусила и заверещала:
Хорошо ли живете, благородный марал? Видно, ослабели ваши стройные ноги! Ничтожные белки опередили вас, кривоногая росомаха давно уже здесь, даже медлительный барсук и тот успел сюда раньше вас прийти.
Поднял марал свою ветвисторогую голову, колыхнулась его мохнатая грудь, и зазвенел голос, как тростниковая свирель:
— Уважаемая лиса! Белки на этом кедре живут, росомаха на соседнем дереве спала, у барсука нора здесь, под этим холмом. А я девять долин миновал, девять рек переплыл, через девять гор перевалил…
Опустил голову марал — уши его подобны лепесткам цветов. Рога, тонким ворсом одетые, прозрачны, словно майским медом налиты.
— О чем, лиса, ты хлопочешь? — рассердился медведь. — Сама, что ли, старейшиной стать задумала?
Отшвырнул он лису, глянул на марала и молвил: — Прошу вас, благородный марал, займите почетное место.
А лиса опять здесь:
— О-ха-ха! Бурого марала старейшиной выбрать хотят, петь хвалу ему собираются. Ха-ха-ха! Сейчас-то он красив, а посмотрите на него зимой — голова безрогая, шея тонкая, шерсть висит клочьями, сам от ветра шатается.
Марал в ответ слов не нашел. Звери тоже молчат. Даже медведь не вспомнил, что каждую весну отрастают у марала новые рога, каждый год прибавляется на рогах по новой ветке, и год от года рога ветвистее, а марал, чем старше, тем прекраснее.
От горькой обиды упали из глаз марала жгучие слезы, прожгли они щеки до костей, и кости погнулись.
Погляди и сейчас темнеют у него под глазами глубокие впадины. Но глаза от этого еще краше стали, и красоте марала не только звери, но и люди славу поют.
