на черном Алтае, там, где пасется зарезанный скот, где резвятся жертвенные кони. Красной души его нить перерезана. Довольно плакать. Я приведу сюда, в аил, другого мужа.
Девушка ответила:
— Я ухожу. Пойду искать своего брата. Если жив он, буду рядом с ним, если душа его на черном Алтае, то у тела его поплачу.
Но невестка стала у двери, не пустила уйти из аила.
— Если уйдешь, кто дрова для очага из леса притащит, кто воды из реки принесет? Кто будет шкуры звериные разделывать-выделывать, одежу и обувку шить, кандык и сарану копать?
Девушка подпрыгнула и ухватилась руками за край дымохода:
— Пусть обернусь птицей, — молвила она. — Хочу полетать над землей, поискать милого брата.
И вдруг она уменьшилась, руки ее превратились в крылья, нос вытянулся клювом, она взмахнула крыльями и уже было выскочила наружу, но невестка успела схватить ее за правую ногу. Птица сбросила с ноги меховой сапожок и улетела.
Все дальше, дальше улетала. И вот на подоле восточных гор увидела она зеленую лиственницу, а под нею сухой скелет. Рядом лежали кости коня, уронившего голову на светло-желтую гриву.
Взлетела девушка-птица на самую высокую ветку и начала жаловаться небу:
— Брата нет, только лиственница зеленеет. Брата нет, только кости синеют… Яш-тыт, кôôк сôôк! Яш-тыт, kôôk сôôк… Зеленая лиственница, святые кости! Зеленая лиственница, святые кости… Кôôк сôôк, кôôк сôôк…
И поныне, все еще оплакивая брата, девушка-птица нежно кукует. И люди зовут ее кÿÿк-кукушка.
Так, тоскуя да горюя, кукушка жилья себе нигде не поставила. И негде растить ей деток, вот и кладет она яйца в чужие гнезда.
— Яш-тыт, кôôк сôôк! Кôôк сôôк, кôôк сôôк… — причитает KÿÿK-кукушка.
Золотая чочойка
Скончался могучий Караты-каан.
Люди его рода, его кости-племени почетно Караты-каана на тот свет, на тот Алтай проводили. Вместе с Караты-кааном опустили в могилу семь верблюдов, семерых женщин-рабынь, семерых девиц-песенниц. Положили в могилу добра — не перечислить: шкуры, на которых Караты-каан спал, шубы, в которых ходил, кожаное седло с серебряными бляшками и еще любимую посуду — золотую чочойку.
Эту чочойку сын Караты-каана, молодой каан, никак забыть не мог. Ночью она ему снилась, днем мерещилась.
Сноха Караты-каана по этой золотой чочойке, как по родной матери, горевала.
И вот позвал молодой каан в свой белый аил сироту-раба:
— Ты, грязный Диту! Пойди на тот, на другой Алтай к моему отцу, принеси мне с того света золотую чочойку. Не пойдешь, не принесешь — я у тебя живого душу вырву, мертвого тебя на куски разорву.
Вышел Диту из белого аила, небо ему черным показалось. Куда идти, не знает, как на тот свет попасть, не ведает.
Идет он, куда ноги идут, а навстречу ему ковыляет белая, как сухое дерево, старуха. Посмотрела на Диту, покачала головой, заскрипела:
— Мой мальчик, почему ты такой темно-синий.
— Сын Караты-каана приказал мне на тот свет идти, золотую чочойку сюда принести.
Белая, как сухая щепка, старуха говорит:
— Куда солнце заходит, на тот край земли иди, есть там черная дыра, прыгнешь туда и на тот свет попадешь.
Сунула старуха руку себе за пазуху, почесалась, поскреблась и вытащила из-за пазухи семь расчесок с длинными зубьями, семь иголок с длинными нитками, семь железных столбов.
— Это добро тебе на том Алтае, на том свете, пригодится, сынок.
Где стояла старуха — трава примялась, куда ушла, следа не видно.
Диту спрятал расчески в рукав, иголки воткнул за воротник, столбы на плечи взвалил и пошел туда, куда солнце заходит.
Он шел днем без отдыха, ночью без сна. Когда голоден был, траву жевал, когда пить хотел, росу с листьев слизывал. Достиг он края земли и увидел черную дыру. Прыгнул туда, но едва ноги земли коснулись, завыло все кругом, завизжало. Это семь песенниц, косматые, нечесаные, закричали, за воротник его шубы ухватились.
— Мы твои глаза выцарапаем, живот разорвем! Здесь тебе живому не жить, мертвому не гнить.
Диту бросил песенницам семь гребней с острыми зубьями. Песенницы тут же на землю сели и принялись расчесывать свои космы.
А Диту дальше побежал.
Но семь рабынь в ветхой одежде за ним погнались, за подол его шубы ухватились:
— О-о-о-о-о, у-у-у-у! — завыли. — Живого тебя умертвим, мертвого тебя затопчем.
Диту поднял воротник, увидали рабыни иголки с нитками, взяли их и тут же на землю сели, принялись зашивать прорехи на своей ветхой одежде.
А Диту дальше побежал.
Но дорогу ему преградили семь шелудивых верблюдов:
— Наша шерсть лезет, наши бока чешутся. Станем об этого парня тереться, станем чесаться, пока шерсть не вылезет, пока новая не вырастет.
Но Диту успел воткнуть в землю семь железных столбов, и верблюды стали тереться-чесаться об эти столбы.
А Диту дальше побежал.
Вот перед ним большая пещера, сидит там у костра Караты-каан, пьет из золотой чочойки густую араку.
— Как живешь, вонючий Диту?
— Хорошо живу. А вы как здесь существуете, великий каан?
Караты-каан золотую чочойку на землю поставил, только поговорить собрался, как Диту схватил чочойку и побежал.
Караты-каан вскочил — и за ним.
— Эй, верблюды, ловите Диту, топчите Диту!
— Тйох! Нет! — ответили верблюды. — Когда мы об угол твоей пещеры чесались, ты нас батогами гнал, а этот Диту нам столбы железные поставил.
Дальше бежит Диту, Караты-каан за ним.
— Эй, рабыни! Держите его, ловите!
— Нет! Ты нам за семь лет ни одной иголки не дал, чтобы ветхую одежду починить. А этот Диту нам каждой по иголке подарил.
И Диту еще быстрее побежал, Караты-каан за ним.
— Эй, песенницы! — завопил Караты-каан. — Песнями своими Диту задержите, глазами своими заворожите, за руки, за ноги схватите, на землю повалите!
— Нет! Ты за семь лет нам, семерым, ни одной даже щербатой расчески не дал, а Диту нам каждой дал расческу с длинными зубьями.
Диту все дальше бежит, Караты-каан ни на шаг не отстает, уже и за подол шубы ухватился, но Диту успел руками за край ямы зацепиться. Подтянулся и выскочил на нашу землю. А Караты-каану сюда пути нет.
— Диту-у-у! — закричал каан. — Постой, погоди! Моему сыну привет от меня передай: пусть опрокинется кверху дном и станет пустым котлом. А невестке моей привет — пусть из белого аила она черной сорокой в лес улетит.
Принес Диту молодому каану и его жене золотую чочойку.
— Неужто в самом деле ты у моего отца побывал? — смеется молодой каан.
— Э-э, был там, — отвечает Диту. — И ваш отец привет вам передал, пожелал Караты-каан, чтобы вы опрокинулись кверху дном и стали
