опускала ноги на выступы. Она что-то слышала за ревом водопада. Она замерла и слушала. Смотрела, как солнце плетет косы золота из водопада.
— Что там? — сказал Дорн.
Она повернулась и улыбнулась. Протянула руку.
— Идем.
* * *
Поэты порой думали об иронии. Она была одним из инструментов их историй во все времена, а теперь время героев прошло. Кто-то винил в этом Дариена Элдемура и Марлена Хамбрелэя, они повлияли, хоть у них было мало времени. Они заставили людей увидеть истории в другом свете.
Дорн не пользовался этим инструментом. Он думал, что его популярность объяснялась просто: было проще смеяться над героем, чем вести себя как он. Но ему было сложно писать о прямолинейных героях, он беспощадно отмечал изъяны даже у тех, кем восхищался. И все же он не мог жестоко лишать их достоинств, как стало модно. В Академии он был в стороне от моды, ему помогала отдаленность острова и Башни. Это он ценил больше всего, пока был там, но это и подавляло его.
Дорн знал, что столкнулся с одной из форм иронии. Он презирал чары… все формы магии искажали искусство. Он был в Другом мире, и его прибытие сюда могло спасти его в ночь Манайи. Чары спасли его жизнь. Но чары и подвергли его жизнь опасности.
Он проснулся ночью в поту от сна о той бездне. Она будто звала его. Дорн Аррин не знал, насколько боялся смерти, но пустота… была другим.
Он был тут. В месте меж миров.
Рассмеялся бы Этерелл Лир? Он любил иронию больше Дорна. С другой стороны Дорн не знал, сколько правды знал об Этерелле. Когда он задумывался об этом, то ощущал боль и стыд.
Но врали ему, он не должен был стыдиться. Почему тогда ощущал это? Он мог ругать себя за доверчивость, но Этерелл всех обманул. Если Элиссан Диар сделал его заместителем, но еще верил, что Этерелл говорил ему правду и был сыном аристократа.
Дорн мог много думать, пока они с Джулиен Имарой шли по склону почти весь день. Он был рад шагать за ней — метка Пророка на ее округлом юном лице пугала сильнее, чем он хотел показывать. Бедняжка. Он думал о том, что сделал Валанир Окун, и мысли не всегда были добрыми. И теперь она рассказала ему, что видела, и ответственности было больше, чем должно быть в ее возрасте. И вообще у людей.
— Нужно выбраться отсюда и рассказать Придворной поэтессе, — сказала она, когда он объяснил сложность ситуации. Он был тронут ужасом в ее глазах, пока она слушала о сложностях. Падение союзника, восхождение такого, как Элиссан Диар.
Явная опасность Придворной поэтессе.
Неровный склон был красивым. Так думал Дорн утром, когда солнце отбросило тени на волны травы. Изумрудная трава и тени повторялись до золотой полоски горизонта.
Он хотел бы разделить этот вид с Этереллом Лиром. Ему нужно было скорее перестать думать об этом. Это смущало.
Дорн склонил голову от ветра и думал, что понимал источник своего стыда (не смущения). Друг сказал, что люди хотели его, лунный свет озарял его профиль. Дорн ясно видел это и сейчас.
Люди видели свои желания в Этерелле Лире. Не его самого.
А если Дорн был не лучше, чем гости лорда, которые брали, что хотели? Говоря себе, что молчание — знак согласия, а навык — это чувственность. Ему стало плохо, когда он представил себя таким. Но… он был склонен к этому. Мысли заносили его к такому.
«Я ничего не почувствую».
Мысли путались, но все вели к стыду, и боль постоянно сдавливала его.
Он проиграл бой с этими мыслями, когда они дошли до водопада. Он смутно осознавал, что Джулиен идет по влажным камням, как рысь за добычей, и он не так себе представлял движения робкой девочки. Метка блестела серебром вокруг ее глаза. Он не знал, замечала ли она это.
— Идем, — сказала она, протянув руку с улыбкой, которая выглядела уверенно, словно у нее было чужое лицо. Она указывала на трещину в камне рядом с водопадом. Дорн присмотрелся и понял, что это не трещина. Она расширялась в глубине.
— Пещера, — понял он. — Почему…
— Не знаю. Идем.
* * *
В глубине пещеры кто-то пел. Слова были, но язык она не знала. Голос был печальным. Джулиен подошла ближе к Дорну, они шагали в темноте. Она хотела бы свечу или факел. Солнце снаружи падало на стены, и они напоминали сложенную ткань.
Она шепнула ему:
— Может, потому мы здесь, — он не ответил, словно задумался. Она старалась идти ровно по камням. Она вспомнила пропавших парней: они оказались в пещере с неземной женщиной. Женщина отправила их на задания. Но если они пришли сюда поэтому, то стоило проверить. Она хотя бы не могла трагично влюбиться в женщину, как и не мог, судя по всему, Дорн Аррин.
Вода собиралась на дне пещеры. Пройти, не намочив ботинки, не вышло бы. В воде были острые камни, что грозили пробить подошву. Джулиен чуть не упала, замедлила шаги и ступала осторожно. Дорн так не страдал, может, у него было лучше с равновесием.
Удивительно, но она будто оценивала его качества. Словно собиралась использовать его, воспользоваться его навыками. Это сделал бы Валанир Окун. (Он использовал ее? Джулиен не хотела думать об этом. Это казалось предательством его и себя. По разным причинам).
Пение вело ее. Музыка была странной, хаотичной, не такой, как они учили. Было бы невозможно воссоздать ее с лирой. Но она думала о доме, сестре, роще оливковых деревьев, что скрывали низкие окна. Листья шуршали на ветру. Их тихая песня укачивала ее всю жизнь. Она думала, что это не закончится, что вернется, даже если покинет место.
Она обходилась с детством как с куклой, которую можно поставить на полку и взять, когда пожелаешь. Но лист уже засох, когда она опустила его.
— Чувствуешь? — Дорн был рядом с ней. Его лицо было задумчивым. — Этот ветер.
Ветер трепал их волосы.
— И? — прозвучало резче, чем она думала. Она не знала, как избавиться от меланхолии. Песня передавала потерю, что не была ее, но ощущалась как своя.
— Не видишь? — сказал он. — Там никого нет. Никто не поет.
— Ты не любишь чары…
— Да, — сказал он. — Но я не дурак. Я могу принять, что мы в зачарованном месте. Но мы одни в этой пещере. Ты увидишь.
Они прошли в узкий коридор, свет с входа выделял неровности на стенах. Они шли глубже,
