которой они строили пространства своих «историй», ни с иллюзионистической живописью Мантеньи и Мелоццо да Форли, превращавших замкнутые коробки интерьеров в павильоны, из которых открывались виды на все стороны света и даже вверх.
Пьеро делла Франческа. Левая часть фрески «Победа Константина над Максенцием» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1459 и 1462
Фрески Пьеро перекликаются через пространство капеллы поверх головы стоящего внизу наблюдателя, который созерцает их, отрешившись от своего конкретного положения в интерьере, не физическим, а духовным зрением, «имперсонально»[524]. В центре этого пространства не наблюдатель, а настоящее деревянное распятие, стоящее над алтарем. Смелость, с какой Пьеро нарушил повествовательную последовательность «историй», может показаться беспрецедентной. Но, как это часто бывает в истории искусства, радикальное новшество Пьеро уходит корнями в архаику. Имперсональный синтез живописи и храмового пространства — родовая черта византийского искусства. Этот принцип господствовал и в Италии до рубежа XIII и XIV веков, когда Джотто отважился пожертвовать иератической упорядоченностью храмового пространства ради внятности изобразительного повествования, адресованного чувству и разуму индивидуального зрителя.
Среди «прекрасных наблюдений и телодвижений, заслуживающих одобрения», в росписях аретинской базилики Вазари отметил «одежды служанок царицы Савской, выполненные в манере нежной и новой», «ордер коринфских колонн, божественно соразмерных», крестьянина, «который, опершись руками о заступ, с такой живостью внимает словам св. Елены, в то время как из земли выкапывают три креста, что лучше сделать невозможно». «Отлично сделан мертвец, воскресающий от прикосновения к кресту, равно как и радость св. Елены и восхищение окружающих, падающих на колени для молитвы. Но превыше всего проявились его (Пьеро. — А. С.) талант и искусство в том, как он написал ночь и ангела в ракурсе, который спускается головой вниз, неся знамение победы Константину, спящему в шатре под охраной слуги и нескольких вооруженных воинов, скрытых ночной тьмой, и освещает своим сиянием и шатер, и воинов, и все околичности с величайшим чувством меры»[525].
«Сновидение Константина», так восхищавшее Вазари, стоит особняком во всем цикле хотя бы уже в силу редкостного сюжета: художнику надо было выразить интимность состояния сна и сугубо личный характер видения, данного Богом только Константину и для других участников сцены оставшегося невидимым. В большом эпическом пространстве «истории» обретения и испытания Животворящего Креста надо было обособить малое пространство, в котором герой не обладает ни волей, ни властью, ни силой и именно поэтому оказывается наиболее пригоден для контакта с силой небесной. Обычная для Пьеро плоскостная манера живописи была бы здесь неуместна. Напротив, надо было всячески усилить пространственную иллюзию, но не распространять ее до самого горизонта, а ограничить входом в шатер. В жизни источник ненаправленного света сам собой высвечивает в темноте сферу с отчетливо различающимися слоями пространства. В картине эффект расслоения пространства с помощью света зависит от того, где находится источник света — вне или внутри изображаемой сцены. Пьеро расположил ангела так, что его сияние выхватывает из темноты промежуток между шатром и преторианцами. Их силуэты в тени — значит наблюдатель остается вне освещенного пространства, которое благодаря этому воспринимается целиком как обособленное от окружающего мира. Замкнутость пространства сна Пьеро усилил, поставив шатер на оси фрески и не оставив ни слева, ни справа ни малейшего зазора между шатром и краями фрески. Весь остальной мир погружен в ночную тьму. Но несмотря на яркость сияния, исходящего от ангела, было бы неверно сказать, глядя на эту фреску, что в тот момент стало «светло как днем». Вместо ровного серебристого солнечного света дневных сцен здесь — моментальная вспышка, озарившая шатер и стражу светом, который кажется теплым благодаря золотистым полостям шатра, красному покрывалу на спящем Константине и теплой темноте в шатре.
Пьеро делла Франческа. Обретение и испытание Животворящего Креста. Фреска в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1455 и 1458
Без фигуры слуги, сидящего у постели государя, в этой «истории» было бы два контрастных состояния — глубокий сон полководца и неусыпное бодрствование преторианцев — и, соответственно, два положения тел, которые складывались бы в схему почти геральдическую, отнестись к которой как к жизненному эпизоду было бы трудно. Фигура слуги все меняет. Усталая поза и задумчивый взгляд в лицо зрителю, белая одежда и безоружность характеризуют его не как воина, а как человека вообще. В мире власти и силы он, по крайней мере в этот момент, фигура посторонняя. Это всего лишь человек, раб Божий, равный перед Богом со своим земным господином, императором Константином. Этой фигурой Пьеро персонифицировал вечно бодрствующее начало, живущее в величественно спящем императоре, — его готовую принять Христа душу, которая сподобилась знамения о победе не за мужество, не за азарт, не за полководческий дар Константина, а только в силу Божественной благодати. Но и пластическая роль смиренного слуги очень важна. Он усиливает созданную расположением ангела и легионеров асимметрию, благодаря которой взор наблюдателя сам собой устремляется в более свободную часть картины, к лицу Константина. Но воин с палицей словно препятствует проникновению любопытствующего взгляда к персоне императора. А слуга так и притягивает к себе внимание, давая возможность зрителю как бы в обход стражника оказаться вдруг у постели Константина и медленно пройти взглядом по складкам постели к самому лицу императора.
По свидетельству Вазари, лучшей из всех работ Пьеро почитались, однако, не аретинские фрески, а «Воскресение Христа», написанное в 1458 году в палаццо Коммунале в Борго-Сан-Сеполькро[526]. Земляки Пьеро хотели выразить свою единодушную веру в мистическую связь между «Городком Святого гроба» и Гробом Господним. Почти не отклоняясь от иконографии «Воскресения» в алтарном полиптихе XIV века, находящемся в местном соборе, Пьеро придал сюжету невиданную торжественность[527]. Находящийся на оси симметрии Христос кажется непрерывно поднимающимся из гроба и словно бы на глазах вырастающим до сверхчеловеческой величины. Это впечатление, парадоксально сочетающееся с вневременной застылостью позы, с окаменевшим лицом Христа, с его сомнамбулическим взором, возникает благодаря искусно найденному соотношению земных и небесных тонов, сил тяжести и подъема, состояний сна и бодрствования.
Пьеро делла Франческа. Воскресение Христа. Фреска в палаццо Коммунале (ныне Городской музей) в Борго-Сан-Сеполькро. 1458
Группа стражников окрашена в глухие, поглощающие свет малахитово-зеленый, охристый с прозеленью, фиолетово-розовый тона, которыми выражено господство земного, материального начала. Контуры их спин и плеч, рук и ног очерчены непрерывными волнистыми линиями, перетекающими с одного воина на другого, как если бы этот клубок тел был одним существом. Можно охватить взглядом
