Но Джулиан все время оглядывался. Он глубоко втянул ноздрями воздух, точно принюхивающаяся собака. Да, он что-то различал. Запах. Какая-то тошнотворная сладковатая вонь, которую он давно учуял, и сам себе боялся признаться, что она ему напоминает. Кровь.
— Ради Бога, сир, давайте возвращаться. Скоро совсем стемнеет.
Король почти забавлялся его волнением. Итак, Джулиана пугает темнота. Но, даже если они просидят здесь до ночи, им осветит путь луна. Не сегодня-завтра полнолуние, в парке будет даже прелестно, а этих собак Робсарта спускают гораздо позже.
— Ну ладно, милорд, — снисходительно вздохнул король. Нарочито медленно он поднялся, достал часы и поглядел, который час. — Всего семь. Как, однако, рано темнеет. Не буду вас больше удерживать. Вы утомлены после дороги, изнервничались. А главное, не стоит заставлять Еву так долго томиться в ожидании.
Джулиан словно не заметил последнего, игривого замечания короля и пошел быстро, слегка втянув голову в плечи. Карл следовал за ним не спеша, при этом чуть насвистывал и глядел по сторонам. Может, поэтому он и заметил что-то в сгущающемся сумраке.
— Господи, помилуй! — Его испуганный возглас остановил уже зашедшего под сень деревьев Джулиана.
Тот тут же забыл свои страхи и кинулся назад к королю. Карл стоял у кромки кустарников и широко открытыми глазами смотрел на что-то у своих ног. Джулиан тоже увидел и невольно перекрестился.
Из-под нижних ветвей разросшегося кустарника выглядывала рука. Мужская, крупная рука, лежащая ладонью вверх. Два пальца на ней были откушены, кровавые потеки засохли, исчезая под полотняным манжетом рукава. Остальные скрывали нависшие ветви. И этот, такой теперь ощутимый, запах крови!
Джулиан и ранее видел умерших не своей смертью, но когда сейчас он осторожно раздвинул ветки, его стало трясти, как в лихорадке. Труп лежал, перевалившись спиной через корни, и в его позе было нечто неестественное, словно мертвец силился привстать. Ужасный, изуродованный труп. Лицо, как кровавое месиво, обглоданное до оскаленных зубов. От шеи остались одни лохмотья кожи. Одежда разорвана. На груди, на бедре зияли ужасные раны, следы укусов, вырванная с клочьями мяса одежда.
Джулиан отпустил ветки, и они закрыли страшную картину. Мужчины поглядели друг на друга. Тишина старого парка, эта сероватая мгла, как свинцовая плита, легла на плечи.
— Собаки, — только и выговорил Карл.
Джулиан кивнул:
— Ужасно.
Он с трудом справлялся с каким-то странным волнением, то ли безмерный ужас, от которого хотелось вопить, то ли дикое возбуждение, грозящее разразиться истерическим хохотом. Но он сдержал себя; когда Джулиан заговорил, голос звучал спокойно:
— Опять смерть в Сент-Прайори. Думаю, нам надо пойти сообщить об этом.
Карл согласно кивнул.
Они пошли, сами не замечая, как ускоряют шаг. Потом побежали, перепрыгивая через бурелом, разбрызгивая воду в мелких заводях заболоченного берега, врезаясь в кусты. Что-то жуткое, почти невыносимое словно гнало их, толкало в спины.
Джулиан не заметил, как обогнал короля. От этого Карла обуял почти панический страх — он боялся отстать.
Уже подбегая к замку, он закричал, даже не отдавая себе отчета, что выкрикивает самое некоролевское слово:
— Помогите!
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Леди Элизабет Робсарт считала себя женщиной недюжинного ума. Или редкостной хитрости — разве это не одно и то же?
Ей нравилось вводить окружающих в обман, заставлять поверить, что дело обстоит так, а не иначе, и наблюдать за их реакцией. Это развлекало ее, давало пищу для размышлений. Она следила за ними, близоруко щурясь, хотя обладала ястребиной зоркостью, предпочитала создать впечатление о себе как о женщине, ничем не интересующейся, хотя всегда старалась быть в курсе всех событий. Это создавало у нее возвышенное мнение о себе. Они недооценивают ее — и ладно. Считают никчемной старой девой — что ж, она еще им покажет, на что способна.
Элизабет Робсарт не любила людей. Одинокая, никому не интересная, разуверившаяся в собственной судьбе, она затаила в душе обиду на весь мир, а особенно — на своих близких. Никчемные создания, борющиеся с судьбой и топчущиеся на месте, по сути, как куры в навозе. Уж куда разумнее никак себя не проявить, в то время как знаешь все обо всех и умеешь делать правильные выводы.
Леди Элизабет всегда придерживалась мнения, что ей фатально не везло в жизни, в отличие, например, от братца Дэвида, которому все доставалось шутя: карьера, успех, женщины. А вот она так и осталась «невестой стариков» — все сватавшиеся к ней почтенные джентльмены почему-то не доживали до свадьбы; поневоле поверишь в фамильное проклятье. Какие она могла составить блестящие партии! Например, третьим по счету к ней посватался Самюэль Дэврэ — древний род, обширные земельные угодья, богатые коммерческие вклады, и все это должно было достаться ей!
Правда, когда Самюэль Дэврэ прибыл ко двору, она едва совладала с собой. Жениху было под девяносто, голова его тряслась, и он ходил, опираясь на руки двоих дюжих лакеев. К невесте он отнесся благосклонно.
— Какая роскошная дама! — прошамкал он и даже протянул сухонькую ладонь, словно желая коснуться ее груди. — Ишь, какие шары. Будет за что подержаться.
Элизабет была шокирована, однако роскошное колье с крупными изумрудами, которое лорд Дэврэ приподнес невесте, сразу же расположило ее к нему.
Свадьбу намечалось отметить в ближайшие дни, и даже известие, что ее брат овдовел в третий раз, не помешало Элизабет готовиться к венчанию. Она скрыла от всех, что ей полагается носить траур, и щеголяла во всех новых дорогих украшениях, которые дарил ей сэр Самюэль, длинные нити жемчуга, броши с алмазной россыпью, серьги с зелеными смарагдами, с голубыми искорками в глубине, браслеты из пластин с красными, как кровь, карбункулами в чеканной золотой оправе…
В положенный день Элизабет ожидала жениха в платье из темно-зеленого атласа со стоячим кружевным воротником и вышитым золотом шлейфом в шесть локтей длиной. От удовольствия она похорошела, и даже ее милашка-племянница Ева отметила, что тетя выглядит, как настоящая невеста. В тот день Элизабет была доброй: она нежно приголубила свою племянницу и подарила ей целый моток кружевной тесьмы.
Но оказалось, что в церкви жениха нет. Элизабет ожидала его, все сильнее нервничая, пока не появился слуга в ливрее дома Дэврэ и не пояснил, что ночью с милордом произошел сердечный приступ и сейчас у него священник, ибо не остается сомнений, что сэр Самюэль отходит. Для Элизабет это был удар. И все же она старалась держаться. Накинув темный плащ, чтобы прикрыть вызывающую роскошь наряда, она отправилась в дом жениха. Там уже собралась вся многочисленная родня лорда в ожидании, когда тот отойдет в лучший мир и будет зачитано завещание. На явившуюся Элизабет поглядывали со злорадством, ибо теперь она для них не была опасна, и они не боялись, что ей, как вдове, отойдет треть состояния старца.
