Шульгин мгновенно прикинул: допустим, уполномоченные не согласились бы с новой формой отречения... Но каков был бы результат? Государь передал бы престол "вопреки желанию Государственной думы", и тогда вся эта возня с отречением ничего не прибавила бы к "авторитету" и сдерживающим возможностям "народного представительства"... Совет мог бы тогда вступить в игру... Нет, опасно. К тому же Михаил может отречься от престола, чтобы все вернулось на круги своя, а малолетний Алексей не может...
Шульгин с волнением стал вынимать заготовленный текст отречения. Его назвали "наброском". Государь взял его и вышел в свой кабинет.
Когда Николай удалился, обстановка немного разрядилась. Оказалось, что в салоне находился еще один генерал, Данилов-черный. Он как бы отделился от зеленых стен и присоединился к остальным.
- Не вызовет ли отречение в пользу Михаила Александровича впоследствии крупных осложнений, ввиду того что такой порядок не предусмотрен законом о престолонаследии? - задал он мучивший всех вопрос.
- Этот выход имеет в данных обстоятельствах серьезные удобства, - сразу же возразил Шульгин. - Если на престол взойдет малолетний Алексей, то придется решать, останутся ли родители при нем. Если Николай Александрович и Александра Федоровна останутся в России, то опять будут говорить, что при малолетнем Алексее правит Александра Федоровна, как правила при муже... Если же разлучить их, то на троне будет расти человек, ненавидящий окружающих, как тюремщиков, отнявших у него отца и мать...
Через полчаса государь вышел и передал Гучкову листок бумаги. На нем был напечатан на "ремингтоне" совсем иной текст, чем привезенный из Петрограда. Проект манифеста уже был составлен в Ставке и по телеграфу передан Рузскому. Но делегаты хотели, чтобы в манифесте были вставлены слова о присяге нового монарха конституции. Посоветовавшись, вставили "принеся в том всенародную присягу".
Сделали еще две-три поправки. Все было внесено в текст. Гучков предложил составить дубликат - ввиду могущих быть случайностей. Согласились. Оба документа царь подписал - скорее всего умышленно, чтобы был еще один юридический изъян, - карандашом.
Конец этой тяжкой для всех присутствующих сцепы был заполнен составлением и датировкой - раньше акта отречения - двух других документов: о назначении нового главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, и главы правительства. Делегаты назвали князя Львова. Царь подписал указ Сенату о его назначении...
Царь, прощаясь, пожал руку всем присутствующим. Уполномоченные и генералы вышли на свежий морозный воздух. Где-то далеко гуднул паровоз. Под ногами скрипел снежок. На путях в стороне от царского поезда стояла толпа офицеров и прилично одетых господ. Они пришли сюда, узнав, что что-то необычное и историческое происходит в синих вагонах литерного поезда. Там же были и чины свиты, коих не допустили в царский поезд.
Гучков перекрестился и сказал:
- Обнажите головы... помолитесь богу... Государь снял с себя свое царское служение... ради России. Он подписал отречение от престола. Страна наша вступает на новый путь.
Толпа молча сняла шапки, расступилась. Господа делегаты направились в вагон генерала Рузского. Они еще ничего не ели с утра.
Какая-то бабка из зала ожидания 3-го класса подвернулась под ноги генерала Данилова. Она приняла его за дежурного.
- Господин начальник, - обратилась она к генералу. - Кудый-то идет во-он тот поезд? - И показала клюкой на царский литерный.
- Никуда, бабушка, - ответил ей странно теплым тоном Данилов-черный. Никуда. Он в тупике...
59. Петроград, 3 марта 1917 года
Когда паровоз на станции Псков развел пары, чтобы помчать вагон с Гучковым и Шульгиным в Петроград, обгоняя его, по проводам побежала телеграмма с полным текстом манифеста об отречении Николая в пользу Михаила. Она пришла в Таврический дворец около трех часов ночи. Члены Временного комитета Государственной думы и Временного правительства еще спорили до хрипоты, каждый по-своему анализируя обстановку и предлагая свой выход из труднейшего положения, в какое попала "общественность", выступая за конституционную монархию. События уже показали думцам, что народ не желает никакой монархии. Он выступает за "социальную республику" и не позволит навязать ему любого монарха - совершеннолетнего или несовершеннолетнего... Наиболее дальновидным политикам в Таврическом было ясно, что поднялась новая волна антимонархической революции и дело может кончиться громадным взрывом. Лидеры буржуазии поняли, что, не уступив сегодня народу, завтра можно потерять все. Ждали вестей от Гучкова и Шульгина. Боялись этих вестей.
Телеграмма с отречением царя в пользу брата вызвала тяжелый шок. Председатель Думы Родзянко и новоиспеченный председатель правительства князь Львов взяли мотор и помчались по ночному Петрограду в дом военного министерства на Мойку, 87, чтобы переговорить по прямому проводу с Псковом и Ставкой. Когда в штабе Северного фронта пригласили к аппарату Рузского, Родзянко продиктовал юзисту свою и князя Львова просьбу: ни в коем случае не публиковать манифест.
Рузский выразил сожаление, что уполномоченные Думы недостаточно разъяснили обстановку в Петрограде.
"Винить их нельзя, - простучал Юз из Петрограда. - Здесь неожиданно для всех нас такой солдатский бунт, которому я еще подобных не видел".
Псков пропиликал, что выражает надежду... благодарит за сообщение...
Родзянко и Львов, донельзя утомленные, остались все же в комнате юзистов и вызвали Могилев. Пригласили к аппарату Алексеева. Ему тоже отстучали: "События здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно, настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию".
Алексеев помолчал минуту. Она тянулась страшно долго, и казалось, что он ответит сейчас несогласием, которое вызовет такую пугачевщину, какой еще не видала Россия.
Но аппарат запищал: "Обнародование царского манифеста задержу. Но неизвестность и Учредительное собрание - две опасные игрушки в применении к действующей армии..."
- Почему же военные так стоят за Михаила? - удивился вдруг князь Львов.
- Как вы не понимаете, Георгий Евгеньевич! - возмутился обычно спокойный, но теперь изрядно возбужденный бессонными ночами и событиями Родзянко. - Отречение царя освобождает от присяги армию и развязывает в ней неподчинение, уже разразившееся в Петрограде "Приказом No 1"... "Добровольный" уход Николая в "запас" или "отставку" - это как вам угодно парализует волю к сопротивлению офицерства, которое одно может быть устоем нового режима. Если престол пустой, о каком порядке в России можно мечтать?! России нужен стержень в виде монарха, я в этом убежден!
- Нет, я все-таки за конституцию и, пожалуй, мог бы согласиться на демократическую республику типа французской... - высказался Львов.
- Но нам сейчас не до теоретических упражнений, Георгий Евгеньевич, прервал его Родзянко. - Нужно спасать положение, чтобы Совет вообще не взял власть в свои руки на этой новой волне недовольства...
Рано утром черный шипящий паровоз подкатил вагон с Шульгиным и Гучковым к платформе Варшавского вокзала. Здесь уполномоченных ожидала большая толпа. Машинист и его помощник, выпустив облако пара в эту густую массу людей, с любопытством высунулись один из окошка, другой из дверцы будки. Господ депутатов сразу обступили, разделили, повлекли Гучкова в одну сторону, Шульгина - в другую.
Водоворот толпы выбросил Шульгина в вестибюль, к билетным кассам. Какая-то рота была выстроена, у одной из стен - масса людей в гражданских одеждах. Как только Шульгин показался на лестнице, рота по команде офицера взяла на караул, стало совершенно тихо. Шульгин начал читать текст манифеста.
- Да поможет господь бог России! - оторвал Шульгин глаза от заключительных слов на бумаге и заговорил горячо, сбивчиво, растроганно. Когда он кончил и провозгласил здравицу императору Михаилу Второму, раздались жидкие хлопки и нестройное "ура!". Кто-то из железнодорожных служащих сказал ему на ухо, что Милюков уже много раз добивался кого-либо из них двоих к телефону.
Прошли в кабинет дежурного по вокзалу. Шульгин услышал в трубке голос, который не сразу узнал - до того хриплый и надорванный он был.
- Не объявляйте манифеста... - требовал Милюков. - Произошли серьезные изменения...
- Но я уже объявил...
- Кому?
- Какому-то народу... солдатам...
- Не надо было делать этого... Положение сильно ухудшилось с того времени, когда вы уехали... Нам передали текст манифеста. Он совершенно не удовлетворяет... Необходимо упоминание об Учредительном собрании... Не делайте никаких дальнейших шагов... Могут быть большие несчастия...
- Единственное, что я могу сделать, - это отыскать Гучкова и предупредить его...
