На петроградском конце провода терпение стало иссякать.
"Ти, ти, ти, - запиликало колесо. - Вы, Николай Владимирович, истерзали вконец мое и так растерзанное сердце!" Рузский при этих словах представил себе толстяка Родзянку, обливающегося кровью из раскрытой груди, и на его худом лице с провалившимися от усталости щеками пробежало подобие улыбки.
"Повторяю вам, я и сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук".
Из аппаратной главкосев вышел к себе в кабинет. Там ждали результатов разговора генералы Данилов и Болдырев. Рузский вызвал адъютанта. Он поручил ему вместе с генералом Болдыревым составить изложение переговоров для передачи телеграммой в Могилев, где тоже не спали в эту ночь. Но прежде чем отправить подготовленный текст, главкосев собственноручно вычеркнул упоминание о регентстве великого князя Михаила Александровича. Как он ни был утомлен, но сообразил, что еще неизвестно, что из всего этого выйдет, и не хотел заведомо получать злейшего врага в лице Николая, комиссионерствуя его брату.
Телеграмма ушла, Алексеев в ответ поблагодарил и сообщил, что он приказал передать ее текст главнокомандующим фронтами и Черноморским флотом. По тому, как спешил начальник штаба главковерха, Рузский понял, что в Могилеве господа генералы уже пришли к выводу о необходимости отречения Николая в пользу царевича Алексея и что там только ждали предлога в виде сообщения из Петербурга председателя Государственной думы. Это было видно и из того, что обратной связью, циркулярно, "копия главкосеву", пошла телеграмма начальника штаба верховного главнокомандующего главнокомандующим фронтов о том, что "династический вопрос поставлен ребром и войну можно продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных вновь требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича". В депеше говорилось и о том, что необходимо установить единство мыслей и действий всех командующих: "государь колеблется, единогласные мнения главнокомандующих могут побудить его принять решение, единственно возможное для спасения России и династии".
Готовность коллег-генералов к отречению императора подтвердил и спешный вызов к аппарату Юза генерала Юрия Никифоровича Данилова, с которым хотел переговорить генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский...
Не прошло еще и часа после ухода Рузского из аппаратной, как снова застучал и запиликал неутомимый Юз.
На этот раз в роли выстукивающего исходящие дятла выступал Данилов, а генерал-квартирмейстер, ответственный в том числе и за внутреннюю безопасность в армии, пищал скрипучим колесом приходящие, чтобы генерал Рузский немедленно разбудил государя и передал ему требования Родзянки об отречении. Данилов ответил, что Рузский пошел спать. Лукомский, видимо, очень спешил с исполнением желаний начальника штаба верховного главнокомандующего, многих господ генералов в Ставке. Он пропиликал:
"Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены. Добавлю от себя, что выбора нет и отречение должно состояться!"
Неглупый Данилов понял, что в Ставке мнение уже полностью сформировалось и ждут теперь только акта отречения. В Могилеве хотели бы получить его поскорее и безболезненнее. Но здесь, в Пскове, приходилось бороться с упрямством царя, не желавшего идти на малейшие уступки.
"Утро вечера мудренее!" - решил Данилов. Он не стал будить прилегшего в шесть утра главкосева и сам отправился соснуть хотя бы часок. Мартовский рассвет только слегка подсветил небо на востоке.
Николай в эту ночь почти не спал. С пяти утра он поднялся, оделся и в углу своей спальни, увешанном иконами, в неверном свете лампад, истово молился. Он вознес богу все молитвы, которые подходили к случаю, глаза его покраснели от слез. Но господь не вразумил его никакой мыслью.
Бледный, с красными веками, стыдясь выйти в салон, он съел в одиночестве первый завтрак.
В половине десятого по платформе прошел, одетый в шинель и галоши, истомившийся Рузский. В свете дня его лицо было бледно, нос как будто заострился. Генерал за последние сутки сгорбился и словно стал меньше ростом. За ним следовал его адъютант граф Шереметьев с портфелем.
В зеленый салон-кабинет, где царь по-прежнему хотел принимать обычный утренний доклад, Рузский вошел один, оставив адъютанта в свитском вагоне. Однако свой портфель, который бережно нес адъютант, он забрал с собой.
- С чем это он пришел? - поинтересовался Воейков у Шереметьева, но адъютант помалкивал.
- Это касается положения на фронте? - допытывался дворцовый комендант. В ответ - молчание. Адъютант хорошо знал свое дело.
Рузский почти не ожидал выхода царя. Николай появился через несколько секунд, словно он стоял за дверью и соблюдал лишь церемониальную паузу. Может быть, так и было.
Рузский встал по стойке "смирно". Царь пригласил его сесть. Сам сел за маленький столик. Рука его заметно дрожала, хотя внешне он был почти спокоен.
- Что нового? - спросил Николай. Вместо ответа Рузский протянул вынутую из портфеля копию переговоров с Родзянкой нынешней ночью и только что полученную телеграмму генерала Сахарова с румынского фронта.
- Читайте сами вслух, - пожелал Николай. - Я не люблю эти буквы на лентах, приклеенные к листу...
Рузский зачитал слово в слово все то, о чем говорил ночью с Родзянкой. Николай старательно делал вид, что это его не взволновало.
- А что ответил на это Алексеев? - спросил.
Рузский в ответ зачитал циркулярную телеграмму начальника штаба командующим фронтами:
"Наступила одна из страшнейших революций... Войну можно продолжать лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича..."
Призыв "нашего доброго "косоглазого друга" поразил Николая в самое сердце. Он сделался бел как полотно. Главковерх обратил внимание на то, как искусно готовит его начальник штаба генералов к принятию определенного решения своей постановкой вопроса. Красные веки царя набухли сильнее, но слезу не пролили.
"Если вы разделяете этот взгляд, - читал дальше Рузский, - то не благоволите ли телеграфировать свою верноподданническую просьбу его величеству через главкосева, известив меня..."
"И этот человек осмелился писать "верноподданническую" просьбу! негодовал в душе Николай, но внешне оставался так же невозмутим. - Господи, - думал царь, - а ведь он давал присягу бороться и с врагом внутренним! А сам оказался именно таким врагом! Сговорился с Гучковым! Не случайно Аликс предупреждала меня от их сговора... Как она была права! Господи, что же делать, если человек, в руках которого теперь моя армия, сам подстрекает ее самых высоких начальников против меня?!" Отчаяние стало подниматься в груди Николая, но он крепился, стараясь ни единым жестом не выдать обуревавших его чувств.
- Получены ли ответы? - коротко спросил он Рузского. Затем добавил, презрительно скривив губу: - Я знаю мысли и желания так называемой "общественности". Этого для меня недостаточно, чтобы принять столь важное решение. Дума никогда не была выражением чувств и пожеланий русского народа... Есть силы более важные и для меня авторитетные. Я имею в виду, что являюсь верховным главнокомандующим двенадцатимиллионной армии... Не только отдельными генералами... Я больше должен прислушаться к голосу народа, одетого в серые шинели. А потом, я уже говорил, что казачество и вообще население коренной России меня не поймет, если я отрекусь по первому требованию, хотя бы и Алексеева... Что у вас еще? Читайте!
- Есть телеграмма генерала Сахарова, - дрожащим голосом сказал генерал. - Вот ее текст: "Генерал-адъютант Алексеев передал мне преступный и возмутительный ответ председателя Государственной думы на высокомилостивое решение государя императора даровать стране ответственное министерство и пригласил главнокомандующих доложить его величеству через вас о положении данного вопроса в зависимости от создавшегося положения..."
"Хоть этот не согласен с моим отречением", - обрадовался было Николай. Но сердце царя тут же резко упало опять, когда он услышал, что "верный подданный" наиболее безболезненным выходом для страны считает решение пойти навстречу "уже высказанным условиям", так как есть угроза получить еще более "гнуснейшие".
Николай Романов помолчал, переживая новый удар.
- Что вы мне посоветуете? - наконец, глядя куда-то в сторону, спросил он у генерала.
- Ваше величество, надо подождать ответов главнокомандующих, - решил уклониться генерал.
- Да. Я подумаю... - тихо сказал Николай. - Приходите, как только получите депеши.
...В половине третьего к платформе, где стоял царский поезд, снова подъехал Рузский. С ним были начальник его штаба генерал Данилов и начальник снабжения фронта генерал Савич. Поднялись в вагон. Сбросили шинели. Втроем вошли в зеленый салон. Лица у всех были серьезны. Рузский шел шаркающей походкой, Данилов - по привычке выпятив грудь, Савич - словно проглотил жердь. Николай Александрович был уже в салоне. Царь пригласил всех сесть. Сел один Рузский. Данилов и Савич остались стоять. Неожиданно государь попросил сделать доклад о положении на фронте. Всех его желание удивило ведь речь должна была пойти об ужасающем повороте в жизни императора.
