Читаем без скачивания История балтийских славян - Александр Гильфердинг

Время, однако, было отправиться далее: впереди предстояла еще богатая жатва. Оттон созвал новообращенных и еще раз объяснил им таинства веры и связанные с ними условия христианской жизни, он запрещал им языческое идолослужение и обычаи: "будучи язычниками вы не знали таинства брака, говорил он, не соблюдали верности одному супружескому ложу, но, по желанию, имели много жен. Теперь же, если кто из вас до крещения имел несколько жен, тот пусть изберет из них одну себе по нраву, других же отпустит. Слышу я также, что женщины предают смерти новорожденных девочек. Сколь ужасно это — нельзя выразить словами: даже дикие звери не поступают так с детенышами своими! Вы должны оставить это убийство: родится ли ребенок мужского или женского пола — вскормите рождение ваше с одинаковою заботливостью".

Простившись с духовными детьми своими, Оттон и его спутники, под руководством послов, прибыли [24 июня] в княжеский город Камину. Здесь находилась княгиня, законная жена князя, она была склонна к христианству и со всем домом своим почтительно приняла проповедников. Еще до прибытия Оттона, когда он трудился в Пырице, она тайно посылала туда разведать обо всем происходившем и, узнав об успехах христианства, старалась расположить к принятию его сначала своих приближенных, а потом и других, кого могла. Поэтому ли, или по другой причине — миссия не встретила противодействия в Камине; народ согласился принять новое учение. Более сорока дней посвящены были поучению, проповеди и крещенью: ежедневно толпою приходил и уходил народ того места и из окрестной области; труда было много, но и жатва обильна. Среди таких занятий Оттона в Камину пришел князь поморской земли Вартислав со своею дружиною, он извинился перед епископом, что дела правления столь долго задержали приход его и отдавал теперь себя и своих в полные услуги миссии; он также дружески приветствовал поцелуем и пожатием руки каждого из спутников Оттона и вообще — был рад видеть таких гостей у себя в доме. Так как дальнейший путь проповедников лежал по водному сообщению от города к городу, то князь приказал управителям своих деревень принять лошадей и вьючный скот их и поместить на лучшие пастбища земли; когда потом животные возвращены были владельцам, последние нашли их до того откормленными, что каждый с трудом мог узнать ему принадлежавшее.

Немедленно приступил Оттон к крещению княжеской дружины; те же из нее, которые были уже христианами, но, по сожитию с язычниками, не могли удержаться в пределах христианской жизни — а к числу таких принадлежал и сам князь — очистились покаянием и были снова приняты в лоно церкви. Сознавая несовместность обычая многоженства или наложничества с христианскою чистотою жизни, князь торжественно, при епископе и народе, отрекся от двадцати четырех наложниц, которых, по языческому обычаю, он имел кроме своей законной жены. Примеру князя последовали и многие другие, жившие доселе также во многоженстве. В Камине Оттон построил и освятил храм, одарил его всем необходимым для богослужения и назначил сюда одного из своих священников, а князь даровал новой церкви владения и содержание священнику; народ не только из города, но и из деревень собирался ежедневно в храм, благочестиво соблюдая воскресный день и другие праздники.

В это время случилось происшествие, которое не могло не казаться нашим проповедникам знаменательным и чудесным. Неподалеку от города, в одной деревне жила богатая и знатная вдова, окруженная многочисленной семьею и деятельно правившая домом своим. Муж ее при жизни имел свою собственную стражу в тридцать лошадей со всадниками, а это казалось в той стране чем-то очень значительным: силу и могущество знати и воевод там определяли количеством или числом лошадей, говоря: "силен, могуч или богат тот или иной: он может держать столько, или столько-то коней"; узнав число лошадей всякий разумел число воинов, ибо каждый воин имел только по одному коню; а кони земли той были велики и сильны; каждый воин сражался без щитоносца, носил плащ и щит и довольно ловко и бодро выполнял свои военные обязанности. Только князья и воеводы имели одного или двух слуг. Вдова столь знатного человека с презрением относилась к христианству, она говорила, что поклоняется отеческим богам и ни за что не обратятся в новую суету от старых преданий своих отцов. Случилось так, что в один воскресный день, во время жатвы, народ собирался в церковь; вдова же не пустила слуг своих и приказала им идти на жатву: "глядите, говорила она, какие сокровища и богатства даровали нам наши боги, их щедротами обильны мы всяким добром, славою и всем другим; потому отказывать в почитании им — преступление немаловажное". Хозяйка сама отправилась со слугами на поле: она хотела дать им личный пример и рассеять их ложный страх нарушения христианского праздника; но — так рассказывала молва — лишь только рука ее взялась за серп, как вдова внезапно поражена была неожиданным ударом. Весть о происшествии быстро распространилась и, объясненная в христианском смысле, оказала свое действие: слуги умершей немедленно пришли в церковь и просили крещения, верующие еще более укрепились в вере, остаток неверующих устремился к ней.

Получив от князя послов и проводников, а именно знатных граждан Домислава с сыном, Оттон, в начале августа, отправился по озерам и морским заливам к городу Волыну. Город этот был велик и крепок, а жители его жестоки и варварского нрава. Когда проповедники уже приближались к городу, проводники их начали медлить и тихо, с боязнью переговариваться между собою. Оттон заметил это и спросил о причине. Они отвечали, что боятся за него и его приближенных. "Волынцы, говорили они, всегда отличались жестокостью и необузданным нравом; лучше будет, если тебе угодно, переждать на берегу до наступления ночи; войдя же теперь открыто в город — мы возбудим против нас толпу народа". Совет представлялся благоразумным: по некоторым городам князь имел свое особое жилище и двор со строениями; и был такой закон: кто, преследуемый врагом, скроется в это пристанище, тот пользуется правом неприкосновенного убежища, остается там невредим и безопасен. Проникнув под покровом ночи в княжье место и будучи в безопасности, проповедники, по мнению проводников, могли более успеть в своем деле, постепенно входя в сближение с гражданами и сообщая им цель своего прихода. Совет был принят, и ночью миссия перешла в жилище князя. Наутро пришельцев увидели жители; они приходили и уходили, снова являлись, разглядывали странников, спрашивали — откуда они, зачем пришли, и друг другу сообщали о происшедшем. Скоро бешенство овладело толпою: вооруженная топорами, мечами и другим оружием, она, без всякого уважения к месту, ворвалась на княжий двор и прямо угрожала проповедникам смертью, если они немедленно не оставят своего убежища и самого города. На княжьем дворе стояло очень прочное здание, сложенное из огромных бревен и досок и называвшееся ступою или пиралем, сюда путники снесли с корабля и скрыли все ценное: бумаги епископа, свои пожитки, священные вещи, деньги и другие драгоценности; сюда, в страхе перед раздраженным народом, скрылись теперь епископ и прочие клерики; Сефрид же, страдавший сильной лихорадкой, лежал в другом доме; услышав шум и неистовые крики, он собрался с силами, стал на ноги и с порога увидел двор, полный народа, вооруженного копьями и другим оружием. Толпа буйствовала и требовала их выйти. Проповедники медлили, как бы надеясь, что волнение утихнет, но оно росло и, наконец, перешло в яростное нападение; толпа бросилась на ступу и начала рубить и крушить кровлю и стены. Странники пришли в ужас, и только епископ мужественно радовался предстоявшему во Христе мученичеству. Когда Павликий и послы увидели, что оставаться там становилось все более и более опасно, они бросились к народу, требуя молчания. Толпа несколько утихла, и послы сказали, что если они не хотят уважить княжьего места, пусть, по крайней мере, позволят им мирно уйти из города; за что и откуда такое ожесточение против них? "Мы пришли предать смерти, отвечал народ, лживого епископа и других христиан, которые оскорбляют наших богов; но если вы хотите спасти его — вот дорога, идите и уведите его поскорее из города". Улицы Волына были болотисты и грязны, по ним проходили мосты и везде положены были доски от грязи. Павликий взял епископа за руку и повел вперед, скромно убеждая следовать, как можно скорее. Так, не без затруднения, прошли проповедники через толпу от княжьего двора до помоста, но здесь один из варваров, человек сильный, метнул издали огромное копье, стараясь поразить епископа в голову. Оттон отклонился, и копье угодило ему в плечо; когда же варвар повторил свой удар, а другой также издали бросил в него копьем, епископ упал с помоста в грязь на руки проводников своих, Павликия и свящ. Гильтана. Мужественный Павликий не оставил Оттона; не смотря на грозные копья, он сошел с помоста по колено в грязь и поднял поверженного епископа, принимая на себя многие удары. Другие священники и клерики, защищавшие своего патрона, также подверглись многим ударам палками и копьями. С великим трудом пришельцы оправились и, достигнув снова помоста, продолжали свой путь из города, горожане оставили их, усмиренные более разумными. Перейдя через озеро [Дивенское], Оттон и его спутники разобрали за собою мост, чтобы помешать новому нападению, и отдохнули на поле между овинами и житницами. За озером, которое окружало город, проповедники оставались целых семь дней; они все ожидали, что, может быть, горожане одумаются и переменят свои мысли. В продолжение этого времени некоторые из них часто ходили в город, а также и "лучшие люди" Волына приходили к Оттону, извиняясь за происшедшее и перекладывая всю вину на глупых и низких людей из народа. Епископ беседовал с ними о христианской религии, напомнил им имя и могущество князя польского, говорил, сколь худо может быть им, когда он узнает об оскорблении, нанесенном его миссионерам, указывал на обращение в христианство, как на средство отклонить грозу. "Лучшие люди" приняли совет и, возвратясь в город, обстоятельно обсуждали дело; наконец решили: поступить так, как поступят штетинцы; ибо огромный и знаменитый город Штетин считался матерью всех городов поморской земли, и Волыну негоже принять новую религию прежде, чем она будет признана авторитетом Штетина.