В то же время Павел попытался изолировать Россию от влияния Французской революции. Был запрещен ввоз иностранных книг и журналов и наложен запрет на зарубежные поездки, ставшие привычными для молодых аристократов, получавших образование за границей.
Если бы такая политика просуществовала длительное время, она могла бы уничтожить уникальную русскую аристократическую культуру и лишила бы Россию возможности принимать полноценное участие в европейской дипломатической жизни.
Павел был непоследователен в проведении политики социального равенства. Он подобно своей матери щедро одаривал фаворитов землей и крестьянами. Не вызывает сомнений, что нрав у Павла был неуравновешенным, он был подвержен сильным вспышкам гнева. Его душевное расстройство, если оно действительно существовало, отражало ситуацию, сложившуюся в правящем лагере Российской империи. Непомерные требования властвующих персон противоречили их ограниченным возможностям.
Дворяне, и особенно гвардейские офицеры, были оскорблены наложенными на них ограничениями. В 1801 г. генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Петр Пален организовал против Павла заговор гвардейцев. Монарх был убит.
Деятельность Павла убедительно доказала тот факт, что в России политика, направленная на отмену существующих привилегий, разрушение системы отношений, основанных на покровительстве, и способствующая установлению равенства, обречена на провал1.
Правление Александра I (1801–1825)
Александр I, наследовавший престол после Павла, также пытался бороться со всемогуществом системы покровительства, но абсолютно другим способом: не путем деспотизма, а путем введения соответствующих законодательных норм. Его правление было не менее важной вехой в истории России, чем эпоха Петра I. Настало время, когда «регулярное» государство начало обретать свои черты, когда высшие правительственные чиновники начали понимать необходимость установления нового, более справедливого и законодательно гарантированного общественного порядка.
Сенатское управление оказалось громоздким и неэффективным во многих отношениях, но оно породило ожидание законности и вызвало чувство, что широко распространенная система личного покровительства и личной прихоти является незаконной. Большое количество прошений, скопившихся в сенатских папках, свидетельствовало о том, что люди всех сословий считали Сенат верховным арбитром в решении своих проблем2.
Время, в которое правил Александр I, бросило ему серьезнейший вызов — наполеоновское вторжение 1812 г., но также и предоставило прекрасную возможность для реализации своих идей, так как российское общество переживало небывалый патриотический подъем, которого не переживало в течение двух столетий. Это было время, когда правительство, общество и массы могли бы более тесно объединиться на основе правовых норм. Этого так долго ожидали и желали многие образованные люди России. И, когда ничего подобного не произошло, они испытали горечь и разочарование. В такой ситуации вопрос «Кто виноват?» казался самым назревшим.
В начале правления обстоятельства благоприятствовали Александру. Он совсем не был похож на своего предшественника Павла. Учтивый, очаровательный человек, любимец своей великой бабки и последователь философии Просвещения, Александр был обласкан элитой русского общества. Его учителем был швейцарский республиканец Фредерик Цезарь Лагарп. Екатерина II сама выбирала внуку учителя, и республиканец Лагарп, сторонник гражданского общества, основанного на правовых нормах, был отнюдь не случайной персоной.
Александр находился под большим впечатлением от учения Лагарпа, но привнес в свою преданность этому учению известную долю разочарованности, говорившую о некоторой двойственности личности монарха. Он чередовал жесткую властность с уступчивостью и готовностью пожертвовать своей властью в пользу представительных государственных учреждений.
Александр I говорил своему учителю, что надеется создать конституцию и представительное собрание, которые заменят его единоличную власть. А сам он намеревался «удалиться в какое-нибудь тихое место, где жил бы счастливо, с чувством удовлетворения наблюдая растущее благосостояние своей страны». Столь необычные для русского монарха рассуждения впоследствии заставили Николая Бердяева назвать Александра I «русским интеллигентом на троне»3.
Александр был одним из самых чутких и образованных людей своего поколения, но не мягкотелым эстетом. Деликатность и чувствительность в его характере сочетались с готовностью к жестким, иногда даже жестоким действиям, когда он считал это нужным. Необходимость сочетать в себе такие противоположные черты характера держала его психику в постоянном напряжении и заставляла быть скрытным. С разными людьми он обращался по-разному, в зависимости от их индивидуальности, никогда не открывая им себя до конца.
Но настала пора оправдать ожидания, возникшие при его восшествии на престол, и перед Александром I встала та же проблема, что и перед Екатериной II и Павлом. Он мог продолжать расширять и укреплять привилегии дворянства, уже обладавшего политической независимостью, в широком смысле пойти по пути английских вигов, или он мог пойти по пути французских якобинцев, распространив гражданские права на все слои населения. Нужно было также решить, каким способом реформы будут приведены в действие. Реформы, подразумевающие ограничение привилегий дворянства, вряд ли могли бы быть им же и выполнены. В этом случае неограниченная власть самодержца была особенно необходима. Но тогда мало бы что осталось от правовых норм и представительных учреждений.
Александру так и не удалось разрешить ту дилемму. Он болезненно переживал это и учился скрывать свои взгляды в разговорах с людьми. В юности он общался не только с Лaгарпом. Он вырос в Гатчине, при дворе своего отца, где царил подавляющий военный церемониал. Там он познакомился с Александром Аракчеевым, мелким землевладельцем и офицером артиллерии. Аракчеев в то время был главным советником Павла. Особое впечатление на молодого Александра I производила грубоватая честность Аракчеева.
Обстоятельства жизни будущего монарха приучили его к мысли о естественности абсолютной власти, особенно когда это касалось реализации его планов по реформированию общественного устройства России, от которых он никогда не отрекался.
В первые годы своего правления Александр серьезно обдумывал взгляды британских вигов. Они отразились в его идее так называемой сенатской партии, которую должно было избирать дворянство и которая должна была выступать гарантом закона. Впоследствии Александр отказался от этой идеи4.
Значительно больше внимания он уделял небольшому кругу близких друзей, высокообразованных молодых аристократов. Он называл свой кружок «Негласным комитетом», а иногда в шутку «Комитетом общественного спасения». Один из членов этого кружка, Павел Строганов, посещал собрания Якобинского клуба в Париже. Собрания «Негласного комитета» проходили в дружеской обстановке. Возможно, там обсуждался и вопрос об отмене крепостного права, но, подтверждая свое название, кружок оставался конфиденциальным. То, что обсуждалось на его заседаниях, не записывалось и тем более никогда не публиковалось. Практически ничего не достигнув, «Негласный комитет» распался.
Александр, однако, был упрям. Он никогда не оставлял надежду на укрепление «регулярного» правительства и его укоренение на российской почве. Мысли Александра о том, каким образом «регулярное» правительство может существовать в России, радикально менялись в течение его жизни.
Он пытался подойти к решению этой проблемы, начав реформы в самых развитых регионах страны, Польше и Финляндии, и отменить крепостное право в балтийских провинциях. Затем он придавал своим реформам военную или религиозную окраску. Александр понимал, что государственные реформы недостаточны, и его изменчивая многосторонняя натура продолжала надеяться, что одна или даже все эти модели могут послужить ключом к тем изменениям, которых он желал.
Серьезным обновлением государственной системы стали министерства, введенные Александром в 1802 г. В 1810 г. под влиянием своего советника Михаила Сперанского Александр учреждает Государственный Совет, который был задуман как контролирующее звено новой схемы государственного управления.
Эта схема основывалась на последних достижениях политической науки тех дней. Она подразумевала разделение администрации, судебного права и законодательных отраслей в столице и провинциях. Законодательные органы должны были избираться владельцами собственности из городов и деревень. Если бы эта схема была полностью реализована, она позволила бы общественности контролировать законность действий правительства посредством выборных учреждений.
