– Я в этом платье просто уродина, – смущенно прошептала она.
– Ничто не может превратить вас в уродину, – тихо произнес он в ответ.
По ее губам скользнула мимолетная улыбка, и она снова уставилась на огонь. Их взгляды опять встретились, лишь когда им подали вино и они сделали первый глоток. Вино было щедро сдобрено пряностями, а пожилая служанка, похоже, не доверяла качеству городской воды, потому что подогрела вино, не разбавляя его. В желудке у Андрея вспыхнул мощный, как солнце, жар. Он осторожно поставил кубок.
– Так что вы хотите рассказать мне? – спросил он. Она никак не могла начать и теребила шнуровку корсета.
– Мой отец умер два года назад, – наконец нерешительно приступила она к повествованию. – До того момента я жила в уверенности, что моя мать умерла от болезни, когда я была еще младенцем. Но отец сообщил мне на смертном одре, что это неправда. – Неожиданно ее глаза наполнились слезами. – Понимаете… он так сильно меня любил, что не хотел, чтобы я посвятила свою жизнь попытке раскрыть тайну ее смерти. Вот почему он лгал мне – из любви.
Андрей откашлялся. Ей нужно было дать время прийти в себя. Краем глаза Андрей заметил, что исповедник поднял голову и посмотрел на них, но затем снова углубился в лежавшую перед ним Библию.
– Вы протестант или католик? – вдруг спросила Ярмила. Андрей пожал плечами.
– Совершенно не интересуюсь вопросами конфессий.
– Вы должны принять какую-нибудь сторону.
– В отношении вас?
– В отношении Бога.
– Вы действительно считаете, что Бог интересуется вопросами конфессий?
– Члены моей семьи всегда были католиками, – тихо продолжила Ярмила. – Но после того, что поведал мне отец, моя мать начала считать так же, как и вы. Мы потеряли почти все, что имели, но во всем крае к северо-востоку от Праги нашу семью уважали. Моя мать воспользовалась этим, чтобы добиваться взаимопонимания между католиками и протестантами. Она убедила многих городских дам присоединиться к ее планам и стала путешествовать вместе с ними по всем известным монастырям, чтобы говорить с приорами и аббатами и умолять их защитить семьи, оказавшиеся в нужде. Прежде всего она беспокоилась о детях, чьи родители умерли или были убиты. Отец сказал мне, что она всегда объясняла: дети не принадлежат ни к какой конфессии и, следовательно, не могут быть еретиками, а их души чисты и невинны, ведь такими их создал Господь.
Андрей почувствовал, что она задела чувствительные струны его души. Он постарался подавить боль, разбуженную ее словами. Души детей чисты, невинны и полны могучей любви к тем, кто в них нуждается. Никто не мог сильнее почувствовать эту власть любви, чем тот, кто потерял всех, кто в нем нуждался. Он посмотрел в ее полные слез глаза, и в носу у него защипало. В том, что касается судьбы, они были похожи: все, кого они когда-то любили, умерли. – Однажды осенью моя мама не вернулась, – продолжила Ярмила. – Это случилось в тот год, когда в Париже произошло ужасное массовое убийство гугенотов. Она отправилась в путь почти с дюжиной других дам. Некоторые из них путешествовали с детьми, собственными или сиротами, взятыми на воспитание. Мой отец ждал их возвращения почти до самого Рождества, а когда они не вернулись, понял: с ними что-то случилось. Думаю, я тогда была еще слишком мала – мне еще и года не исполнилось, – но отец сказал, что я тоже ждала маму. Когда пришла весна и дороги подсохли, отец отправился искать ее. Но он не нашел ничего – . ни единого следа, никаких слухов, совсем ничего ни о ней, ни о других женщинах. По правде говоря, моя матушка словно исчезла. Она пропала двадцать лет назад, и… и…
Ярмила сжалась и громко всхлипнула. Андрей попытался что-нибудь сказать, несмотря на боль в горле, но не смог издать ни звука. Он протянул руку, чтобы погладить ее по плечу, но не осмелился. Неожиданно она не глядя схватила его руку мокрыми от слез пальцами и сжала ее.
Исповедник оторвал взгляд от книги и посмотрел на них. Андрей скорчил приличествующую случаю мину и пожал плечами. Священник никак не отреагировал, но и не продолжил свое занятие. Он наблюдал за ними из своего угла в противоположном конце зала, но не произнес ни единого слова сочувствия или хотя бы понимания. Андрей ощутил, как из глубин его естества поднимается презрение к этому чопорному святоше.
– Уже двадцать лет… – всхлипывала Ярмила. – А вот теперь я узнаю о вас и вашей истории, этой кошмарной истории о том, как вы потеряли своих родителей. И тогда я… и я подумала… и я сказала себе…
– И теперь вы считаете, что моя история – разгадка вашей… что это были ваша матушка и ее свита, смерть которых мне довелось увидеть и за которыми последовали мои собственные отец и мать.
Она кивнула.
– А знаете ли вы, – продолжил он, – что мои родители точно так же исчезли в тот самый день? Я знаю, что они умерли, но ведь я этого не видел. Моя мать была всего лишь тенью среди других теней, а отца я видел в последний раз, когда он входил в полуразрушенное здание монастыря своей обычной легкой походкой, как будто мир – это фруктовое дерево и ему нужно всего лишь потрясти его.
Она еще сильнее сжала его руку. Затем поднесла ее к своему лицу, прижала к щеке и обхватила обеими ладонями. Андрей уловил ее дыхание на своей коже, влагу ее щек, слезы, бегущие по тыльной стороне его ладони. Он сглотнул, не зная, что должен сказать, и одновременно подозревая, что она думает о том же, о чем и он: нет ничего, чем посторонний мог бы утешить такую боль.
Когда он оторвал от нее взгляд, то увидел подошедшего к ним исповедника.
– Уже поздно, – сказал тот. – Ты должен идти, сын мой.
Андрей беспомощно и одновременно яростно замахал свободной рукой.
– Я не могу оставить ее одну в таком состоянии, – возразил он.
– Нет ничего такого, что бы ты мог для нее сделать, сын мой, – упрямо произнес священник.
– Мы могли бы вместе попытаться выяснить, где находится монастырь, в котором погибли ее мать и мои родители! – выкрикнул Андрей. – Я же там был – только не помню, где это.
– Доброй ночи, сын мой, – заявил исповедник и посмотрел на него в упор.
Андрей почувствовал, что Ярмила разжала пальцы. Он повернул голову и посмотрел на нее. Ее лицо было мокрым, косметика расплылась, а нос и щеки покраснели и распухли. Он невольно ахнул, только сейчас разглядев, насколько она красива, и волны горечи утраты, боли и страха, исходящие от нее, поразили его еще сильнее.
– Я справлюсь, – сказала она и выпустила его руку. – Просто боль еще… – Она сглотнула и закашлялась. – святой отец это уже понял, ведь правда?
Священник молча кивнул.
– Вы должны идти, Андрей, – согласилась она.
