Андрей и Ярмила, тесно обнявшись, добрались до ее спальни и упали в мягкую теплую могилу из перьев и ароматного белья.
Лихорадка от прикосновения другого, желанного тела еще усиливалась оттого, что тело это почти не прощупывалось сквозь панцирь испанского платья… Вкус языка и губ партнера и запах его дыхания, которое ты с ним разделяешь… Шорох огромного количества шелка, которого хватило бы, чтобы одеть несколько горничных… Попытка под парчой и сильно накрахмаленным льном, за решеткой из китового уса и железных прутьев нащупать округлости человеческого тела, стонущего и путающегося в них… Две руки, дергающие за шнуровку, пуговицы, крючки и ленты, которым помогают две другие руки, из-за чего все эти попытки оканчиваются ничем, пугливо касающиеся друг друга, так что все четверо танцуют подобно мотылькам, хлопающим крылышками в брачном танце… скрещиваются, и отпускают друг друга, и ласкают, и будто бы обмениваются яркими искрами… Шепот, стоны, раздающиеся на фоне всхлипов партнера, перемежающихся треском и сопротивлением скелета кринолина…
– Здесь, вот здесь… нет, потяни тут… целуй меня, ну же, целуй… нет, дай я покажу, как надо тянуть…
– Ярка, о Ярка, ты такая красивая, ты такая… я думал… ах, какая ты красивая…
– Поцелуй же меня!
Несколько пуговиц поддаются, трещит шов…
Плотная шнуровка корсета неожиданно распустилась. Ярмила вздохнула, и треугольное отверстие в платье, идущее от воротника до талии, разошлось в стороны. Девушка сорвала с плеч воротник; еще несколько пуговиц отскочило, целая пригоршня их с шумом полетела в стену. Ее пальцы залетали над лентами, держащими нижнее платье, и Андрей, водивший дрожащими руками по ее телу и ничего не соображавший от страсти, способной растопить камни, неожиданно увидел белую кожу в том месте, где начиналась складка между двумя безжалостно сжатыми грудями. Ярмила рванула с себя и верхнее, и нижнее платье, и Андрей увидел красные следы на ее теле, две груди, буквально вывалившиеся из разорванного одеяния, почти до крови растертые соски. Он прижался лицом к ее груди, стал жарко целовать пораненную кожу, ощутил соленый вкус ее пота, провел языком по изгибам ее влажного тела, наткнулся на твердый бугорок, зажал его между зубами и услышал, как она протяжно вздохнула. Его руки скользнули в разорванный вырез декольте, провели по блестящей от влаги коже, сомкнулись вокруг белых холмов ее грудей и стали надавливать, гладить, мять, ласкать, воспламеняться…
Никто никогда не показывал ему, что и как надо делать, чтобы удовлетворить женщину. Никто никогда не говорил ему, какие существуют возможности получить удовольствие самому. Была в его жизни старая вдова, предпочитавшая резкие и сильные удары, единственным удовольствием которой была мысль о том, что над ней трудится почти ребенок, к тому же испытывающий к ней отвращение; намного позже были публичные девки, предпочитавшие сильные и резкие удары по совершенно другой причине, проявлявшие наибольшую нежность тем, что опускали руку вниз и сжимали ее, когда оплаченное время истекало, а любовник никак не мог кончить. После почти удавшегося изнасилования в переулке он никогда больше не подчинялся мужчинам, даже тем, кто оказался бы добр к нему.
Андрей был слепым, глухим и хромым, проникавшим в новый мир, о котором не имел ни малейшего представления, и то, что он делал, либо нашептывал ему великий бог любви, либо подсказывали движения Ярмилы. Недоверчивость, свойственная его существу, молчала: он позволил себе раствориться в Ярмиле. Осторожность, позволившая ему в течение последних двадцати лет выживать в водоеме с акулами, уснула – он отдал себя Ярмиле. Голос, никогда не замолкавший и беспрестанно шептавший ему, с тех пор как он сел напротив нее у камина, стал почти неслышным и, казалось, спрашивал: «Что это значит?»
Он смутно чувствовал пот, катившийся по его телу, а когда она сорвала с его плеч рубашку и стала порывисто гладить его по спине, он беспомощно задергался. Ее ногти стали нежно царапать его кожу, и он застонал.
Она забилась и завертелась под ним. Эти нервные движения наполовину сняли с нее корсет. Она окончательно вылезла из него и обхватила Андрея руками; он прижал к себе ее обнаженное тело и тяжело задышал; от прикосновения кожи двух тел внутри у него взорвались тысячи звезд; ее соски были двумя твердыми точками, которые он четко различал на фоне нежных грудей, когда она двигалась под ним. Ее кринолин сбился вокруг тела – крепость из прессованного войлока и конского волоса, система барьеров из накрахмаленного полотна. Он попытался отодвинуть ее от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы снова посмотреть на нее, но она только крепче прижалась к нему. Ее руки потянули за шнуровку на его спине, провели под дешевыми испанскими штанами, распустили ленты брюк и подштанников – и смехотворная одежда упала на кровать.
Андрей хотел одновременно смеяться и кричать, пока его пальцы не нашли под ее спиной нечто, похожее на ленты, распустив которые он мог бы снять с нее юбку. Нижняя часть его живота снова начала дрожать, когда ее руки стали поглаживать его ягодицы. Гульфик упал вместе с крепившими его лентами, тонкая ткань чулок под давлением сдвигалась в сторону. Он почувствовал, как ее руки сомкнулись вокруг него; мысли его смешались. Что-то сжалось у него внутри, сосредоточило все ощущения на одном месте, сжимавшемся в ее руках. Все существо Андрея будто превратилось в физически ощущаемый восторг, перетекающий по его коже и оказывающийся на его древке. Сердце его замерло, легкие перестали дышать, он хотел сдержаться, но одновременно хотел, чтобы это произошло, а затем его восторг вырвался наружу, забился, и полил, и забрал с собой все его существо, опустошил его, излился в ее руки, на ее кожу, отбросил его умирающее тело назад и тут же вновь наполнил его жизнью, разливавшейся в нем горячим и шипучим потоком, пролился в его разум, сопровождаемый громом и молнией. Он подумал, что вот-вот взорвется и начнет беспорядочно метаться в небе, как хвост кометы, и снова обрушится вниз…
Беспомощная эйфория исчезла, когда он понял, что произошло. От стыда у него свело живот. Однако Ярмила рассмеялась и упала рядом с ним, не выпуская его, и он ощутил влагу, связывающую ее пальцы с его кожей, и почувствовал, что она не перестала гладить его, и каждое ее движение отдавалось в его теле одновременно болью и сладостью, и он понял, что услышанный им смех был радостным. Он открыл рот, но она прижалась к нему губами и, похоже, пыталась заполнить его своим языком.
– Теперь я, – жарко зашептала она. – Я знаю, как это сделать. Я тоже так хочу… Я покажу тебе…
