На сей раз «Танненберг» не дождался даже всегдашнего обращения оберст-лейтенанта, нашего командира фон Валленштейна. Клипер мчался куда-то сквозь тьму, и на «окна» не транслировалась уже имитация полёта «из пункта А в пункт Б». Экраны держались погашенными. Люки в межотсечных переборках – наглухо задраенными. Мы словно оказались в громадной тюрьме. В полной неизвестности. Офицеры казались мрачными и подавленными. Это совершенно не походило на «Боевой Устав Десантных Войск», предписывавший командирам, начиная с отделений и выше, «во время движения к театру военных действий проводить как можно больше времени с личным составом», как говорится, «есть и пить из солдатского котелка».
Где-то там, в штабных отсеках, была и Гилви. И оперативный отдел, и тыловики, и оружейники, и разведка – всё, всё двинулось в этот поход, который привычка к литературным красивостям так и тянула назвать «последним».
День. Другой. Третий. Настроение у всех падало. Конечно, «Танненберг» состоял не из нервных институток, однако неизвестность выматывала. Я полагал, что единственным объяснением здесь может служить только одно – ни Валленштейн, ни штаб, ни тем более командиры рот и взводов сами не знают ни места назначения, ни поставленной перед нами задачи. Такое могло означать, к примеру, что нас ставят в первый эшелон готовящегося наступления, скажем, с приказом осуществить выброску в глубокий тыл врага и овладеть стратегическим плацдармом – что примерно и имело место на той же Сильвании. Вопрос только в том, против кого нас бросали сейчас? Против каких-нибудь интербригад?.. Или против кого иного, на манер тех милых тварей Зеты-пять, так некстати и так настойчиво лезущих мне в голову?
Я старался делать всё, что в моих силах. На корабле поддерживалась нормальная тяжесть, и я гонял ребят до седьмого пота, не давая пощады ни им, ни себе, стараясь перевыполнить и без того задранные до самых небес знаменитые «нормативы десанта». Ребята ругались, но беззлобно. Даже Фатих и любитель бить баклуши Раздва-кряк. Наверное, все инстинктивно понимали, что ничегонеделание сейчас, в такой ситуации, поистине смерти подобно. Легче лёгкого сойти с ума от пытки ожиданием.
На пятый день динамики внутренней связи внезапно ожили. К нам обращался фон Валленштейн, однако голос его едва можно было узнать. Я рискнул бы предположить, что за всё время пути командир «Танненберга» не позволил себе вздремнуть ни на миг.
– Зольдатен... доблестные солдаты Империи. Мои боевые друзья... – чувствовалось, что он пытается изо всех сил найти что-то неизбитое, какое-то по-настоящемy душевное обращение. И он наконец нашёл. – Братья и сестры по оружию. Пришёл наш час. Фатерлянд ждёт от нас невозможного. Пока это ещё не попало в общеимперские сводки, но... все данные говорят о том, что мы в состоянии войны. Войны с неведомым. Можно сказать – с Чужими, но у нас совершенно нет никаких данных. Наш враг не принадлежит к числу известных нам Чужих рас. Мы обратились... к тем, чей статус можно с натяжкой описать как «союзный» Они не предоставили никакой информации. Заявили, что знают об этих существах даже меньше нашего, и попросили делиться достоверными известиями. Сейчас беда нависла над самой южной из планет нашего сектора, Омегой-восемь. То, что творится там, не поддаётся никакому описанию. Мы должны... снабдить командование этим описанием. Можно назвать это разведкой боем. Не буду говорить, насколько важно и ответственно это задание. Бы мои солдаты, вы всё понимаете не хуже меня. Мы не должны, как на Зете-пять, обеспечивать безопасность местного населения. Только по возможности. Наша задача – добыть информацию. С Омегой-восемь уже третьи сутки нет связи. Спасательные группы, отправленные немедленно с началом... событий, не вернулись и не доложили. Есть высокая вероятность... что на планете не осталось ни гражданского населения, ни Вооружённых сил Империи. Именно поэтому мы не торопились. Смысл спешки утрачен. Нам надо готовиться к жестокому бою... возможно, самому жестокому в нашей славной истории. Я долго откладывал это обращение. Я сам не имел никакой информации. Но мы уже вышли на орбиту Омеги. Планета не отвечает на запросы. Молчат даже автоматические маяки и радиобакены. Спутники связи исчезли бесследно. На ночной половине планеты не видно ни одного огня. Мы будем садиться на главный космодром возле административного центра Омеги-восемь, Нойе-Бисмарка. Приготовьтесь, друзья мои. Выброска через час. У меня всё, и да поможет нам Бог!
Ничего не скажешь, ободряющая речь. Даже более чем. У меня мерзко засосало под ложечкой. Раздва-кряк имел донельзя бледный вид, остальные выглядели не лучше.
Высадка в неизвестность, и враг, в лучших традициях десанта, неведом.
...Это была выброска по всем правилам военного искусства. Мы садились под прикрытием пушечных башен наших челноков. Падали гофрированные двери, и орущая (для собственной поддержки) волна десантников выплёскивалась из недр транспорта, бросаясь вперёд так, словно задавшись целью в считанные секунды преодолеть простреливаемое из пулемётов пространство.
На пути сюда мы до посинения зазубривали схемы портовых зданий и сооружений. «Чистая» зона, «грязная» зона, хранилища ядерного топлива, тут же – временные могильники отработанных элементов. Наш взвод должен был немедля, ни на что не отвлекаясь, продвинуться к зданию, по старинке именуемому «аэровокзалом». «Космотерминал» и прочие словесные уроды-новоязы так и не прижились.
Вместе с нами выбрасывали на сей раз и технику. Никто не знал, что может ожидать нас внизу. Спутниковые снимки не показывали ничего необычного. Кроме разве что того, что город Нойе-Бисмарк был совершенно, абсолютно, полностью пуст. Брошенные машины на улицах, безлюдные дворы; Омега-восемь отличалась засушливостью, почти всю территорию планеты, за исключением приполярных областей, занимали лесостепи и степи. Человечество ещё не успело открыть тут дорогу пустыням; на экваторе же насыщенные влагой океанские ветры давали жизнь настоящим джунглям, лёгким этого мира.
Никто не оказал никакого сопротивления. Ни к чему оказалась вся наша чёткость, никто не пытался взять нас «на посадке», не говоря уж о том, чтобы сбить транспорты ещё в атмосфере. Наши ботинки прогрохотали по пустым холлам аэровокзала, по битому стеклу и пластику, остались позади изломанные стойки контроля и таможни, перевёрнутая мебель; кое-где на кофейного цвета стенах чернели уродливые пятна подпалин – тут кто-то стрелял из огнемёта. В паре мест нашлись следы пуль, но не более. Здесь не было серьёзного боя. И совершенно непонятно было, кто с кем сражался. Не похоже, что порт атаковали внезапно, когда он забит пассажирами. Тревогу, наверно, объявили заранее – этим объяснялось полное отсутствие брошенных вещей. Когда началась стрельба, в аэропорту оставалась только охрана. Наспех вооружённая тем, что попалось под руку, в том числе старыми ранцевыми огнемётами. Огромные окна не заложены мешками с песком, никто не позаботился оборудовать пулемётные гнёзда, возвести нормальные заграждения, в конце концов, завезти достаточно боеприпасов! Раздва-кряку с ребятами пришлось пропахать на пузе весь второй этаж, прежде чем они набрали две дюжины стреляных гильз
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
