говорят? – спрашивает она с надеждой, как будто я собираюсь дать ей какую-то волшебную таблетку. Я испытываю прилив сочувствия к своей подруге.
– Говорят, что пока ты не умер, это не конец. – Я улыбаюсь, но потом понимаю, что это не так смешно в контексте нынешней недели.
– Пока ты не умер, это не конец, – повторяет она, и тогда я понимаю и другой подтекст. Какая же я идиотка! Как я могла сказать такое своей подруге, которая пережила рак молочной железы?
– Я не имела в виду… О черт, Викс, я совершенно не это имела в виду.
– Да. Это должно обнадеживать.
Я киваю.
– Викс, послушай, тебе придется рассказать мне о своей встрече с Серафиной. Я полагаю, ты рассказала полиции?
– Да, но это просто нечестно, – говорит она, и я понимаю, что сейчас она о Джулиет, а не о картине, что меня раздражает. – Я была такой хорошей подругой! Помнишь, как я купила ей билеты на Билли Джоэла в Мэдисон Сквер Гарден? Наши места были шикарными, и мы провели чудесный вечер. И я сюрпризом отвезла ее на выходные в Чарльстон на ее день рождения, и…
– Это все подарки, – мягко вставляю я, наблюдая, как мимо пролетают кукурузные поля и оливковые рощи.
– Хм? Да, конечно, это так. Потрясающие подарки!
– Ну, может быть, откровенность важнее, – мягко продолжаю я, стараясь, чтобы это звучало беззаботно.
Губы Викс сжимаются, и она снова смотрит в окно, отворачиваясь от меня.
– Я не пытаюсь причинить тебе боль. – Я кладу руку ей на колено. – Просто объясняю тебе другую точку зрения. Например, Себ тоже любит экстравагантные подарки. Но для меня проявление любви – это действия. И хотя это не является его естественной склонностью, но он всегда вынесет мусор или починит посудомоечную машину, если я попрошу. Даже если очень занят.
– М-м… – Она промокает глаза рукавом и надевает солнцезащитные очки.
– Викс… – говорю я, моя рука все еще поглаживает ее колено.
– Иногда мне просто хочется съехать с дороги. – Ее голос едва слышен в реве ветра.
– Дорога? Нравится эта машина?
– Нет. Дорога. Понимаешь? Вроде как жизненный путь. Иногда мне просто хочется остановиться и сойти с него.
У меня комок в горле. Это потому, что я сочувствую своей подруге и понимаю, какое душераздирающее заявление она сделала? Или потому, что глубоко внутри меня эти чувства тоже находят отклик?
– Понимаю, – наконец произношу я. – Думаю, что все мы иногда хотим сойти с дороги.
– Да? – спрашивает она с ноткой надежды, и я вспоминаю, как приятно, когда кто-то говорит тебе, что твои мысли не безумны.
– Да. – И затем мы обнимаемся, сначала неуверенно, а потом так крепко, что я подаюсь вперед, и ремень безопасности давит мне на шею. Я и забыла, что Викс пахнет жасмином. Прошло так много времени с тех пор, как я обнимала ее.
– Нам следует чаще обниматься, – говорит она, когда мы отстраняемся друг от друга. Ее тело все еще прижимается к моему.
– Следует, – соглашаюсь я.
– Nous sommes ici[75], – сообщает водитель, сворачивая на гравийную дорогу, которая делит пополам лавандовое поле. У меня скручивает желудок. Мне нужно выбраться из этой машины.
– Merci! – кричу я, выскакивая из автомобиля, как только он останавливается.
Викс быстро повторяет:
– Merci! – прежде чем последовать за мной.
Затем мы обе опускаемся на колени, тяжело дыша, вдыхая свежий, влажный воздух.
– Это был ужас, – говорю я.
– Ужас, – вторит она, сжимая мою ладонь, и я сжимаю ее в ответ.
Когда мы встаем, наши руки расцепляются, и я смотрю на санаторий, где Винсент Ван Гог провел последний год своей жизни, создав сто пятьдесят своих наиболее известных картин. Я никогда не бывала здесь раньше, у меня не хватило духу приехать. Теперь часть этого увитого плющом массивного каменного здания, с редкими деревьями вокруг, является музеем.
Перед входом ряд арок, подпертых колоннами, и мы двигаемся к ним.
После разговора о «хочу-сойти-с-дороги», мне кажется неуместным затрагивать тему, которая так меня волнует. Мой разум лихорадочно анализирует ситуацию – признание Викс вполне можно воспринять как мысли о самоубийстве, но я отбрасываю эту мысль. Просто у нас случилась сумасшедшая, дерьмовая неделя, а у Викс, кроме прочего, случился сумасшедший, дерьмовый год. К тому же прямо сейчас я не в состоянии держать чувства в себе.
– Ладно, Ви, расскажи мне про встречу с Серафиной. Давай! Речь шла о картине Ван Гога, верно?
Она хмурится, и на мгновение мне кажется, что подруга сейчас накинется на меня или снова расплачется. Но ее лицо расслабляется.
– Да. По крайней мере, Серафина сказала об этом в телефонном разговоре накануне нашего приезда в шато.
– Значит, картина есть! Она действительно, реально существует! Та, которую Серафина украла у моей семьи. – Я едва могу дышать. – Никогда ее не видела, но это правда. Всегда знала, что правда, и все же почти не могу в это поверить.
– Я не имела понятия, что она украдена. – Ужас отражается на лице Викс. – Клянусь тебе, Джейд!
– О чем она тебя просила? – шепчу я. – Мне нужно, чтобы ты рассказала.
– Конечно, я все расскажу. Когда мы впервые приехали в шато, в юности, и она обнаружила, что я художник…
– Что? – нетерпеливо спрашиваю я. Мы почти у входа, когда стайка пожилых людей с ланъярдами[76] на шеях просачивается мимо нас внутрь.
– Она попросила меня прикрыть картину, – шепчет Викс.
– То есть скрыть, – категорично заявляю я.
– Ну, скрыть, но, чтобы можно было восстановить, если понадобится. Осторожно, не повредив оригинал. Мне пришлось изучить этот процесс.
Я осознаю все эти удивительные факты.
– И ты это сделала?
– Я не знала, что она принадлежала вашей семье. Клянусь богом, Джейд!
– Но ты ведь догадывалась, что в этой просьбе есть что-то очень неправильное?
Викс отводит взгляд.
– Мне хотелось сделать это для нее. Это казалось важным. Я верила ей и не думала, что у нее злые намерения.
– И за то, что ты это сделала, она обеспечила тебя деньгами на всю оставшуюся жизнь, – говорю я, складывая все это воедино. – Не забудь эту часть.
– Причина вовсе не в этом! – Викс возражает громко, но без особой убежденности.
– Картина в ванной, – бормочу я себе под нос. – Мрачная, черная, с цветами. Это ты нарисовала.
– Вау, как… Я имею в виду, как ты вообще смогла догадаться?
– Мне всегда казалось, что в этой картине есть что-то странное. Все остальные полотна абстрактные, фактурные. Кремовые, серые тона или обнаженные натуры. Никакой резкости и ничего похожего на реализм, если только мы не говорим о Дега или
