гости вечеринки, должно быть, исчезли под фургоном.
Джон оглянулся через плечо, развернулся, прыгнул вправо и перелетел через крышу машины.
Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как он упал на траву. Я резко затормозил и вывернул руль, заставив машину забуксовать и заскрежетать по газону, чтобы снова броситься в погоню.
Я почувствовал укол совести из-за того, что испортил поле, и это было настолько абсурдно, что я громко рассмеялся. Это был не смех здравомыслящего человека. Я вдавил педаль газа в пол и снова бросился за Джоном.
Вдалеке я увидел, что тетя Тереза поднялась на ноги и, хромая, бредет к тротуару. К счастью, Джон бежал по дуге, в противоположную от нее сторону, к бетонной яме.
Он не успеет добежать. Полицейская машина была тяжелой и мощной, и я быстро его настигал.
Он снова оглянулся на меня, и я вдруг вспомнил, как мы в детстве играли в догонялки. Джон никогда не уклонялся от погони одним и тем же способом дважды подряд. Здоровой рукой я потянулся через сиденье и схватился за ручку водительской двери, удерживая руль предплечьем левой руки.
Джон сделал ложный рывок вправо, но прыгнул влево. Я уже открывал дверь, напрягая все оставшиеся силы. Они столкнулись с хрустом, и меня охватило отвратительное чувство радости. Джон пробил лобовое стекло, перелетел через дверь и упал на шею. Это было ужасное падение, от которого погиб бы любой нормальный человек.
Я резко затормозил. Тетя Тереза все еще хромала прочь, не оглядываясь, и я был этому рад. Полицейские сирены завыли громче, как будто кто-то прибавил громкость, и я увидел, что они несутся по улице прямо на нас.
Времени было в обрез. Я сдал назад и высунулся из машины, чтобы посмотреть, куда еду. Джон попытался отползти, но было ясно, что у него сломаны ноги и одна рука.
Я ударил его бампером и почувствовал, как машина накренилась, когда заднее колесо переехало через него.
Я выскочил из машины, внезапно почувствовав себя совершенно обессиленным. Делать больше было нечего. Колесо полностью придавило живот Джона, и вид его раздавленного торса был таким же отвратительным, как и раздувшаяся, изуродованная голова.
Я достал свой призрачный нож.
Полицейские машины затормозили на траве вокруг нас. Женщина крикнула:
— СТОЙ! Не смей двигаться! — Я слышал, как звенит их снаряжение, пока они бежали ко мне, но даже не взглянул в их сторону.
— Рэй, — сказал Джон, и с его губ потекла бессмысленная красная кровь. — Рэй, не надо. Несмотря ни на что, во мне еще осталось что-то от меня прежнего.
Я ответил изуродованным окровавленным ртом:
— Я знаю, Джон. И тебе придется заплатить по счетам.
Я метнул призрачный нож. Он вонзился ему в лоб и упал на землю. Из раны хлынула черная кровь.
Раздался выстрел, и все погрузилось во тьму и холод.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Я был удивлен, очнувшись в тюремной больнице, я думал, что меня прикончат прямо там, на траве. Я спал столько, сколько мне позволяли. На вопросы я отвечал нарочито сонно и невнятно, а травмы на лице добавляли убедительности. В конце концов меня оставили в покое.
Двое полицейских произвели в меня в общей сложности двенадцать выстрелов. Одна пуля задела мой бицепс, едва не оставив на коже шрама. Вторая задела висок, вызвав серьезное сотрясение мозга и трещины в черепе. Врачи сказали, что я полностью восстановлюсь, если буду вести спокойный образ жизни.
В моей рубашке было еще семь пулевых отверстий, но, поскольку я не пострадал, полиция решила, что эти пули прошли мимо. Они никак не объяснили происхождение этих отверстий. Заклинание Аннализ снова спасло мне жизнь.
Следующие несколько дней я то приходил в сознание, то снова терял его. В какой-то момент мне сделали операцию на простреленной руке. Я узнал об этом, только когда очнулся и увидел новые бинты. Один из надзирателей сказал, что мне повезло, но я не мог сосредоточиться на его словах, чтобы понять, почему он так сказал.
Рука зажила довольно хорошо. Я больше никогда не смогу играть на гитаре, но могу сжать кулак, а это уже лучше, чем я мог рассчитывать. Одна из медсестер сказала, что, когда я стану старше, рука, скорее всего, будет болеть перед грозой. Она не поняла, почему я рассмеялся.
Еще до того, как я смог сесть на кровати, высокий худощавый блондин, мывший пол, заговорил со мной. Он был одет как надзиратель, но его очки были очень тонкими и очень дорогими, совсем не тюремными. Я решил, что он информатор.
Я оказался прав, но он работал не на полицию. Оказалось, что он друг Каллина, по крайней мере, так он утверждал. Он был тем самым другом, у которого было достаточно власти, чтобы уничтожить город и всех, кто в нем жил.
Он был не слишком привлекателен, но и Каллин тоже.
Он спросил, что со мной произошло. Я решил, что он пришел, чтобы убить меня, но, может быть, если он узнает правду, то не станет превращать весь город в руины или что-то в этом роде.
Я рассказал ему все, умолчав об одной детали: о книге заклинаний Каллина, которую я отправил своему двоюродному брату Дункану в штат Мэн. Я не хотел, чтобы Дункана убили только потому, что он получил по почте конверт.
Он слушал внимательно, но по его лицу ничего нельзя было понять. Может быть, он был отличным игроком в покер, а может, у него вообще не было человеческих эмоций. Я не спрашивал. Как бы то ни было, он выслушал меня от начала до конца, лишь пару раз кивнул, а потом, вместо того чтобы убить меня, пообещал вернуться.
Когда он ушел, я понял, что не спросил его имени. Наверное, и к лучшему.
Через несколько дней он появился снова. Копы пытались заставить меня подписать заявление о том, что я убил Джона, Мэйси, Эхо, Пэйтона, Андреа, Оскара и многих других. Они жаждали найти кого-то, кого можно было бы привлечь к ответственности, потому что в той драке на улице Джона они потеряли шестерых своих. Это была ужасная сцена и трагедия для всего города. Как самый отъявленный выживший, я должен был стать козлом отпущения.
Но я сопротивлялся. Я понимал, что рано или поздно друг Каллина, или Аннализ, вернутся и оторвут мне голову. У меня не было надежды выбраться из этой передряги, но я точно не собирался сотрудничать. Им придется затянуть петлю без моей помощи.
