стараются не видеть.
— Ленка, — сказала я тихо. — Поднимись. У нас сегодня много дела.
Она подняла голову и посмотрела на меня тем своим взглядом, от которого у меня всегда сжималось что-то под ребрами: она видела больше, чем говорила. Поднялась, отряхнула колени, и на запястье у нее была моя ленточка, которую я повязала ей утром, чтобы не сползал рукав. Я не стала поправлять. Я просто пошла к выходу, и она пошла за мной следом, как маленький телохранитель, который не умеет еще держать меч.
В коридоре пахло хлебом из печи, которую я поставила до совета. Я остановилась у окна, где солнечный квадрат падал на каменный пол, и присела перед ней на корточки.
— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Сегодня в замок приехал один человек из города, нотариус. Он будет здесь до вечера. Если кто-нибудь из чужих людей спросит тебя, где хозяйка, ты не отвечаешь. Ты идешь к Ирме. Если Ирмы нет — ко мне. Если меня нет — стоишь у двери кухни и ждешь. Поняла?
Она кивнула. Глаза у нее были слишком серьезные для семи лет, но я не стала этого говорить.
— Ленка, — сказала я, помолчав. — Если муж мой спросит обо мне что-нибудь ласковое, ты не слушай. Иди к Ирме. Он умеет говорить ласково, когда ему нужно.
Она моргнула, и я увидела, как она это отложила в свою детскую копилку. Потом спросила:
— А генерал Радан?
Я не сразу нашлась с ответом. В коридоре за моей спиной раздались шаги — медленные, тяжелые, как будто человек нес на себе невидимый груз. Я обернулась. Радан стоял в трех шагах от нас, и правая его рука висела вдоль тела, ладонь разжата, и на тыльной стороне ладони у него синева сошла не до конца — тонкая полоска осталась, как старый ожог от веревки.
— Я не сплю, — сказал он тихо, и голос у него был низкий, как у человека, который давно не пил воды. — Я слышал.
Я выпрямилась, и колени у меня хрустнули. Ленка посмотрела на него, потом на меня, и я увидела, как она переводит взгляд, сравнивая. Не меня мужа — а меня с ним.
— Радан, — сказала я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Ты слышал, что я сказала девочке.
— Слышал, — повторил он. — Я подожду в коридоре, пока ты поговоришь с ней.
Он отступил к стене и прижал правую ладонь к камню, как будто ему нужно было что-то холодное, чтобы вернуть себе вес. Я снова присела перед Ленкой, и она смотрела на меня снизу вверх, и я знала, что она запомнит все.
— Ленка, — сказала я. — Генерал Радан не чужой. Но он не свой. Понимаешь разницу?
Она подумала.
— Он как кошка, — сказала она наконец. — Которую кормят, но в дом не пускают.
Я невольно улыбнулась, и эта улыбка дорого мне стоила. Потому что Радан за моей спиной не издал ни звука, но я почувствовала, как что-то в воздухе изменилось — как будто кто-то неслышно выдохнул. Я не обернулась.
— Иди, — сказала я Ленке. — Найди Ирму.
Ленка кивнула и побежала по коридору, и ее шаги были легкие, как у ребенка, у которого есть кому бежать. Я осталась стоять на коленях на каменном полу, и солнечный квадрат падал мне на руки, и я вдруг поняла, что не могу встать — не потому что колени затекли, а потому что мне нужно было одно мгновение тишины, в котором я могла побыть собой, а не хозяйкой, не хранительницей, не женой.
Радан не двинулся с места. Он стоял у стены, и тень от него падала на меня косо, как крыша. Я не оборачивалась, но я знала, что он смотрит на мою шею сзади, на выбившуюся прядь, которую я не успела убрать утром. Я чувствовала его взгляд так ясно, как будто он дотронулся.
— Марьяна, — сказал он, и имя мое он произнес так, как будто оно было единственным словом, которое он знал по-человечески. — Ты не должна ползти по полу. Встань.
— Я не ползу, — сказала я, не оборачиваясь. — Я сижу.
— Сидя на полу, — сказал он, и в его голосе впервые за все это время я услышала что-то, что было почти смешно, и от этого мне стало больнее, чем от мужа.
Я встала, отряхнула колени и обернулась. Он смотрел на меня сверху вниз, потому что был на полголовы выше, и я впервые заметила, что у него на виске, у самого края волос, синяя жилка бьется чаще, чем нужно. Он был усталый, и эта усталость была не от бессонной ночи в коридоре у моей двери, а от чего-то другого, чего я пока не могла назвать.
— Ты сказал мужу, что не дашь ключ, — сказала я, и это был не вопрос.
— Сказал, — ответил он.
— Ты не имел права это говорить. Это мой брак, мой замок, моя дверь. Ты гость в этом доме.
— Я знаю, — сказал он. — Я сказал это все равно.
Я смотрела на него, и внутри у меня поднималась злость, но злость эта была горячая и почему-то шла не от разума, а от того места, где я три года была одна и не позволяла себе чувствовать ничего, кроме долга. Я сделала шаг к нему, и он не отступил. Я положила ладонь ему на грудь, там, где под рубашкой билось сердце, и почувствовала, как оно дрогнуло под моей рукой, как конь, который услышал хозяина.
— Радан, — сказала я, и голос мой был тихий, потому что я не хотела, чтобы кто-нибудь в коридоре услышал. — Если ты еще раз скажешь что-нибудь за меня, я выставлю тебя из замка. Мне не нужен защитник. Мне нужен свидетель, который молчит, когда я не прошу говорить. Понял?
Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него дрогнуло горло, когда он сглотнул. Ладонь моя лежала у него на груди, и я чувствовала жар, который шел от его тела сквозь ткань, и от этого жара у меня перехватило дыхание. Я должна была убрать руку. Я не убрала.
— Понял, — сказал он наконец.
Я убрала руку. На моей ладони остался отпечаток его
