был уже не в моей руке. Он был на столе, при свидетеле, при записи.
— Завтра с утра отдадим в палату вместе с печатью, — сказала я. — Пусть считают при нотариусе.
— А гарнизон? — спросила Ирма.
— Гарнизон на три дня на моей закваске. Дальше — либо муж откроет свою казну, либо палата назначит опекуна. Мне все равно.
Отец Бронислав перестал перебирать четки. Посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде было то, чего я не видела с самого начала осады — уважение. Не к хозяйке, не к жене, к человеку, который только что отказался от простого выхода.
— Ты могла бы, — сказал он тихо.
— Могла бы. И он бы знал. И думал бы, что купил меня. А я не продается.
Ирма спрятала ключ под платок. Отец Бронислав записал время — три часа ночи — и мою подпись. Я вышла из часовни, и в коридоре пахло ладаном и холодным камнем.
У двери каморки я остановилась. Радан не спал — я слышала, как он ворочается на топчане, и как тихо, привычно, скрипит его правая рука, когда он сжимает и разжимает пальцы. Я постучала.
— Не спишь?
— Нет.
Я открыла дверь. Он сидел на топчане, рубаха расстегнута, перевязка на правой руке сбилась. Ладонь — та самая, с синей полосой — лежала на колене ладонью вверх. Как утром в зале.
— Я отдала второй ключ в палату, — сказала я. — Через Ирму и отца Бронислава. Завтра вскроют казну при свидетелях.
Он молчал. Смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, чего я боялась больше, чем его силы. Благодарность. Не та, за хлеб и соль, а другая — глубокая, тихая, за то, что я не стала его женой по случаю.
— Не надо меня благодарить, — сказала я. — Я это сделала не для тебя.
— Знаю, — ответил он. — Для себя.
— Для замка.
— Для замка, — согласился он. — И для себя.
Мы помолчали. За стеной прокукарекал петух — раньше срока, должно быть, ему снилась лиса. Я отступила от двери.
— Спи, — сказала я. — Завтра тебе держать лицо.
— Марьяна, — сказал он.
Я остановилась.
— Спасибо. Не за ключ. За то, что вошла.
Я закрыла дверь. Прошла по коридору до хозяйственной, заперлась на засов. На столе лежала книга, открытая на странице о муке и соли. Я положила рядом перо и чернила, написала: «Ключ от нижней казны сдан в палату через ключницу Ирму и отца Бронислава в три часа ночи. Печать брачного договора остается у хранительницы до публичного подтверждения палаты.»
Подпись, дата, печать хранительницы.
Я положила перо и впервые за три года почувствовала, что у меня болит спина. Не сердце — спина. От того, что слишком долго несла чужое. Я легла на лавку прямо в одежде, подложив под голову хозяйственную книгу, и заснула под запах соли и хлеба. За стеной скрипнула дверь каморки — Радан встал, подошел к окну, и я слышала, как он дышит. Тихо, ровно, как дышит человек, которому впервые за долгое время не нужно молчать.
Я проснулась от того, что в хозяйственной стало слишком тихо. Обычно сквозь стены слышно, как Ирма звякает ключами, как в кухне Тарас гремит кочергой, как где-то внизу, под лестницей, журчит вода из худой трубы. Сейчас не было ни того, ни другого, ни третьего. Только снег за окном, синий, тяжелый, и запах хлеба, который я поставила в печь перед сном.
Я села на лавке, потянулась — спина отозвалась так, будто меня всю ночь месили в деже. Под рукой лежала книга, на которой я заснула, и я по привычке перевернула страницу на запись о ключе. Потом вспомнила, что запись уже сделана. Потом вспомнила, что книгу теперь нужно нести в палату.
Хлеб был готов. Я поднялась, отодвинула засов и пошла по коридору — мимо каморки, где Радан, должно быть, уже не спал, но я не стала стучать. Не сейчас. Сначала хлеб, потом люди, потом — палата.
У печи меня ждала Ирма с двумя ведрами и лицом, по которому я сразу поняла: что-то случилось.
— Муж, — сказала она коротко. — У ворот. С нотариусом и двумя стражниками палаты. Требует вскрыть казну немедленно, ссылается на долг перед Крушем Вельским, который истекает сегодня в полдень.
Я поставила хлеб на стол. Подумала. Полдень — это четыре часа. Четыре часа — это время, за которое я успею дойти до палаты печатей, сдать ключ и печать, получить протокол описи и вернуться.
— Закрой ворота на внутренний засов, — сказала я. — Никого не впускай. Если спросят, скажи, что хранительница завтракает и принимает просителей после молебна.
Ирма кивнула, но не ушла.
— Радан, — добавила она тише. — Он уже у ворот. Стоит на стене. Я ему сказала, что ты не велела, он ответил, что ты еще не встала.
Я пошла на стену. Он стоял у бойницы, правая рука висела вдоль тела — не разжатая, как вчера, а просто усталая. Снег садился ему на плечи, и я впервые подумала, что мокрая шерсть на его плечах — это не просто шерсть, а чужое терпение, которое промокло насквозь.
— Не лезь, — сказала я. — Это мой долг.
— Твой, — согласился он, не оборачиваясь. — Но казна общая. Я стою как свидетель. Не как защитник.
Я посмотрела на него. Потом на ворота, где под снегом переминались с ноги на ногу три фигуры в плащах. Потом на свою правую руку, где под кожей синела тонкая полоса — отпечаток его ладони, вчерашний, уже почти сошедший.
— Тогда стой, — сказала я. — Но внизу. В зале. При нотариусе. Чтобы каждый мой жест видели.
Он кивнул, и я заметила, как у него чуть дрогнул угол рта — не улыбка, а узнавание. Он понял, что я не прогоняю его. Я ставлю его на место, где он нужен.
Мы спустились вместе. В зале было холодно — печь еще не топили. Я положила на стол хозяйственную книгу, печать хранительницы, ключ от нижней казны, который ночью забрала у Ирмы обратно. Радан встал у стены, ладонь вверх, как вчера.
Засов лязгнул. Велет вошел первым, за ним нотариус палаты с двумя стражниками, и Лара Вельская — бледная, с меховой
