опушкой на капюшоне, из-под которой я видела только глаза. Глаза были злые.
— Жена, — сказал Велет, и это слово опять прозвучало как титул. — Полдень истекает. Открой казну.
Я не встала.
— Вот ключ, — сказала я. — Вот печать. Вот книга, где записаны все долги замка, включая твой личный долг перед Крушем Вельским, признанный советом вчера. Я отдаю все три предмета нотариусу палаты для публичной описи и решения, какой долг платится из общей казны, а какой — из твоей.
Нотариус шагнул к столу, положил руку на ключ. Велет замер. Лара перевела взгляд с меня на него, и я впервые увидела на ее лице не расчет, а страх. Не за мужа — за себя.
— Ты не имеешь права, — начал Велет.
— Имею, — ответила я. — Согласно решению совета замка, подписанному отцом Брониславом, и согласно записи в книге, которую ты сам видел вчера. Долг по закладной луга признан твоим личным. Значит, Крушу Вельскому платишь ты. Из того серебра, которое привез твой казначей с северным клеймом. Из кухонного мешка, — я не удержалась и кивнула на его казначея, стоявшего у двери с белым лицом.
В зале стало очень тихо. Радан у стены не шевелился, только смотрел на свои руки — разжатую правую ладонь и сжатый кулак левой. Нотариус ждал.
— Печать, — повторила я. — Ключ. Книгу. Я отдаю все. И ухожу.
— Куда? — спросил Велет, и я услышала, как дрогнул его голос.
— В палату. Подавать прошение о разрыве брачной клятвы и о признании всех твоих долгов твоими личными. При свидетелях. Публично.
Лара сделала шаг вперед.
Нотариус взял ключ, и я почувствовала, как из руки ушла последняя тяжесть — не серебро, а право. Казна теперь не моя ноша и не моя тюрьма.
— Опись составлю к вечеру, — сказал нотариус, не глядя на Велета. — По реестру книг, по описи оружия, по долговым записям. Казна остается под замком палаты до решения.
Лара дернулась, словно ее ударили, и я поняла: она знала, что в казне есть то, чего муж не хочет показывать. Не серебро — записи. Те самые, что он вез в обозе под кухонной бечевкой.
— Подождите, — сказала Лара, и голос у нее сорвался на ту самую мягкость, которой она била точно. — Нотариус, может, прежде чем опись, стоит выслушать супруга. Велет Лорен имеет право…
— Имеет, — ответила я. — Право присутствовать при описи. Не право уйти от нее.
Велет шагнул ко мне, и я впервые увидела его таким — не гладким, не придворным, а растерянным. Глаза были пустые, как у человека, которому только что объяснили, что дом, который он считал своим, принадлежит другому.
— Жена, — сказал он, и это слово опять прозвучало как титул. — Ты ломаешь все. Ради чего?
— Ради себя, — ответила я. — Впервые за шесть лет.
Радан у стены не шевельнулся. Только правая ладонь, которую он сжал в кулак, побелела на костяшках. Я видела, как у него на скулах заиграли желваки, и поняла: он молчит не потому, что не имеет права. Он молчит, потому что видит, как я сама беру то, за что он не смел просить.
— Прошение о разрыве я подам сегодня, — сказала я, обращаясь к нотариусу, а не к мужу. — При свидетелях. Печать брачного договора и ключ от нижней казны остаются в палате до решения. Право на гарнизон, на довольствие, на хозяйственные книги — остается у хранительницы. Так решил совет, и палата это подтвердит.
Нотариус кивнул, записывая.
— Свидетели — я, — сказал Радан из своего угла. Голос был низкий, глухой, но твердый. — Радан Крей, драконий генерал, ставка северного крыла. Присутствовал при сдаче печати и ключа. Подтверждаю добровольность передачи.
Велет дернулся, как от пощечины. Лара впилась в него глазами, но он уже не видел ни меня, ни Радана — только свои руки, пустые, без печати и ключа.
— Пошли, — сказал нотариус стражникам, и они вышли, прихватив ключ и книгу. — Опись начну через час. Жду вас обоих при казне.
Мы остались втроем. Я, Велет и Лара. Радан у стены — четвертым, но он не считался. Он был тенью, которая впервые за три года перестала прятаться.
— Ты пожалеешь, — сказал Велет, и амулет на моей груди стал ледяным, как вчера. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.
— Возвращайся, — ответила я. — В палату. С пустыми руками.
Он вышел. Лара задержалась, посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах не злость, а усталость. Она устала считать чужие долги.
— Браслет, — сказала она тихо. — Я забыла его снять. Символ сестры мужа. Можно?
Я расстегнула браслет и протянула ей. Она взяла, помедлила, и вдруг заговорила совсем другим голосом — не мягким, а рваным, как у человека, которому надоело притворяться.
— Он меня не любил, — сказала она. — Никогда. Я была ширмой для дома Вельска. Когда надоело — отослал. Теперь я свободна.
— Свободна, — повторила я. — Иди.
Она ушла. Я стояла посреди зала, и руки у меня тряслись — не от страха, от пустоты. Шесть лет чужого имени, и вот оно снято. Как кольцо с пальца. Как браслет с запястья.
— Марьяна, — сказал Радан из своего угла.
Я обернулась. Он стоял у стены, правая рука висела вдоль тела — не разжатая, не сжатая, просто живая, бледная, с тонкой синевой под кожей, которая уже не пугала.
— Иди сюда, — сказала я.
Он шагнул. Один шаг, второй. Остановился в двух шагах, не ближе.
— Не подходи ближе, — сказала я. — Не сегодня. Мне нужно привыкнуть к тому, что я больше не жена Лорена. Это не быстро.
— Я подожду, — ответил он.
— Подожди, — повторила я. — В палате. При описи. При свидетелях.
Он кивнул. Угол его рта дрогнул — не улыбка, а тень улыбки, которую он не позволял себе уже три года. Я отвернулась, пошла к выходу. У двери остановилась, не оборачиваясь.
— Спасибо за соль.
И вышла в коридор, где пахло хлебом и снегом, и впервые за шесть лет воздух был моим.
— Марьяна, — сказала она мягко. — Подумай. Замок, гарнизон, люди. Ты не можешь просто уйти.
— Я не ухожу
