Приоткрыв двери операционной, я увидел, что снайпер лежит на столе, а доктора занимаются его раной.
Несколько часов спустя его перенесли в палату, я зашел туда и присел на край кровати. В палате было полным-полно раненых, стенавших от боли. Кто-то плакал навзрыд. В нос ударил сладковатый запах гноя, на меня накатил приступ дурноты, но, пересилив себя, я уселся на стул рядом с койкой раненого снайпера.
Я очень долго смотрел на него, не в силах отвести взора. Тогда я не знал подробностей гибели моего брата, оказавшегося в руках польских партизан. Я не знал, был ли кто-нибудь рядом с ним в последние мгновения жизни. Вот поэтому я и не мог просто так взять да уйти прочь, бросив своего товарища, которого тяжело ранили у меня на глазах.
Он еще не отошел от наркоза, грудь его была утыкана трубками. Трубки соединялись с ножным насосом для подкачки крови в легкие. Кровь приходилось постоянно подкачивать — иначе он умер бы от удушья. У противоположного края постели сидела русская, монахиня; перебирая четки, она методично нажимала на педаль. Я спросил, молится ли она за его душу. Обведя глазами палату, она ответила, что молится за всех, кто здесь лежит.
— Как его зовут? — спросил я.
Не желая прерывать молитву, монахиня глазами показала на укрепленную на спинке кровати табличку. Роттенфюрер Фридрих Рюлинг.
В палату вошел оберштурмфюрер Дитц, когда меня хватились, Крендл сказал, где я. Приложив носовой платок ко рту, он положил мне руку на плечо.
— Он — твой друг? — спросил Дитц.
Что я мог ему ответить? Поскольку я не знал обстоятельств гибели брата, я отчего-то ощутил незримую связь его смерти с ранением этого парня. Я предпочел промолчать и снова стал смотреть на Рюлинга. Из груди его вырывалось клокотанье, он захлебывался попавшей в легкие кровью и понял, что долго он не протянет.
— Можете оставаться здесь, — разрешил Дитц. — Я доложу обо всем Кюндеру.
Откровенно говоря, мне было наплевать, знает ли Кюндер о моем местопребывании, и чуть было не ляпнул Дитцу: «Да начхать мне на вашего Кюндера!», но сдержался. Дитц тут же ушел.
Я помолился, обратившись к Господу с просьбой простить мне все мои военные прегрешения. Простить шутки по поводу трагических событий, пообещав, что отныне буду вести себя примерно и жить согласно Его заповедям. Пусть Он только даст Рюлингу возможность вернуться домой и встретиться с этой чудесной девушкой, фото которой носил в кармане шинели.
Подошел доктор сменить флакон с жидкостью. Положив ладонь на лоб Рюлинга, он сосчитал пульс. Я спросил у него, каковы шансы. Врач, озабоченно поджав губы, только покачал головой.
Позже, уже к вечеру, я услышал за окном свистки, крики и гул запускаемых двигателей. Тут же в палату вбежал Брюкнер.
— Пойдемте! — крикнул он. — 14-й корпус идет в наступление на Мариновку.
Меня все это отчего не трогало. Обойдутся и без меня. Не мог я встать и покинуть Рюлинга.
— Вам следует немедленно забрать снаряжение и идти! — повторил Брюкнер.
Я даже не пошевельнулся и ничего не сказал в ответ. Брюкнер, подойдя ближе, положил мне руку на плечо. Я с силой оттолкнул ее. Тот молча повернулся и выбежал из палаты.
Рюлинг открыл глаза, его лицо тут же напряглось. Я понял, что он сейчас испытывает страшную боль. Тут он, сморщившись, попытался усесться на постели, но снова упал на подушку. И так несколько раз. Флакон с темной кровью упал на пол и разлетелся на куски, трубочки, которыми было утыкано его тело, выскочили. Дыхание превратилось в череду булькающих звуков, мы с монахиней стали звать врача. Поддержав Рюлинга, я поднес к лицу выроненное им и найденное мною фото. Не знаю, то ли это было случайным совпадением, то ли на самом деле так, но его лицо будто разгладилось, и он успокоился. Пришел врач и сделал ему несколько уколов, тело Рюлинга обмякло, — прежде чем лекарство подействовало. Врач, постукивая по груди, пытался привести его в сознание, но тщетно. Рюлинг умер. Я воспринял это как фразу: «Ну, вот и все, Кагер. Теперь тебе уже незачем сидеть здесь. Тебе надо выполнять приказ. Так что давай-ка на войну, и я с тобой».
Колонна двинулась вперед в морозную ночь. Никто в нашем «Опель Блице» не проронил ни слова. С нами вместе ехали Кюндер с Дитцем, но мы видели, что и наши офицеры вымотались ничуть не меньше нас. Никто мне не напомнил о замене Цайтлера, а сам я об этом не заикался. Одним во взводе меньше, следовательно, меньше и ответственности, вот что тогда подумал я.
Колонна остановилась. Уже наступило утро, но было еще темно. Мы стали выбираться из кузовов прямо в метель. Выбравшись, побрели на позиции вермахта — там были и танки, и противотанковые орудия, обложенные мешками с песком бункеры и разветвленная сеть ходов сообщения и траншей. Офицеры приказали нам отправляться в траншеи и ждать новых указаний. 2-й взвод, пройдя несколько метров по вырытому в земле узкому проходу, натолкнулся на группу продрогших солдат вермахта в грязных и порванных шинелях. Усевшись на окаменевшую от мороза землю, мы оперлись о стенки траншеи. Какое-то время все молчали, потом заговорил один из солдат вермахта.
— Ну, разве нам не повезло? — саркастически вопросил он. — К нам на выручку пожаловали СС.
И тут же все не без издевки рассмеялись. Мы чувствовали себя не в своей тарелке, поскольку не знали, где находимся и что здесь происходит. В глазах Штотца и Бизеля проглядывала озабоченность.
— Где мы находимся? — спросил я.
В ответ солдаты вермахта расхохотались.
— У врат девятого круга ада, — ответил вермахтовец. — Как и все тут.
Снова смех, но уже потише. Я почувствовал, что хохочут все как-то вымученно, сдавленно. На самом деле им было явно не до смеха.
— Примерно в километре от владений русских, — пояснил другой солдат. — Сюда каждую ночь наведывается дьявол.
Когда темноту прорезал долгий, исступленный крик, все подняли головы. После паузы кто-то из вермахтовцев сказал:
— Угодил в медвежий капкан.
Все согласились, как мне показалось, ничуть не удивившись. Потом солдат вермахта объяснил, что русские массу времени потратили на то, чтобы спилить острые зубцы у медвежьих капканов. И вовсе не из гуманности. Просто когда в капкан с зубцами попадал ногой кто-нибудь из наших патрульных, ему отрывало часть ноги, и теоретически он мог уползти к своим. А капкан без зубцов просто ломал ногу, намертво зажимая ее, так что вырваться не было никакой возможности.
Крик раза три повторился.
— Ничего, недолго ему мучиться, — успокоил всех солдат вермахта. — Холод его быстро доконает.
— Верно, — согласился второй. — На холоде тянет в сон. И боль он снимает. Скоро он вообще ничего не почувствует.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
