Ате было все равно: она выжимала меня до конца, до последней капли. И, если честно, я был не против. Мир сомкнулся на ощущении ее маленькой, с острым навершием соска груди во рту, к своим рукам, проводящим по ложбинке на ее спине, к узким сильным бедрам, которые сжимались вокруг меня в минуту страсти. И к запаху… ее запаху, опьяняющему и одурманивающему, вызывающему желание уткнуться носом в ее кожу, проводить по ней языком, накрывать своей как можно больше, как можно чаще…
На следующее утро я проснулся один. Тело изрыгало проклятия, словно по нему вчера проехался десятитонный грузовик, и его только несколько часов назад достали из придорожной канавы. Девушки не было. Лишь только ее исчезающий запах остался на моей коже…
Глава 21. Джин в бутылке
Сложно сказать, на что было похоже закрытие ворот в резервацию. Подобную картину давным-давно наблюдала некая европейская страна, разделенная надвое, но не думаю, что имею право сравнивать — все же не тот масштаб, да и время совсем не то. Оказалось, материк и резервацию связывало гораздо больше, чем нам виделось сквозь призму размеренных будней. Закрытие ворот как будто обрубало эти связи, иногда даже с болью и кровью.
На дамбе собрались две толпы: по ту и по эту сторону. С материка снова приехали журналисты: они, как жадные радужные карпы, толкались блестящими боками и раскрывали огромные ненасытные рты с липкими холодными губами в ожидании подачки — очередной сенсации. Слава богу, у них хватало ума не заходить на территорию резервации — слишком уж много здесь было желающих начистить сытые морды и столкнуть в Стикс с засунутым в задницу микрофоном.
Я стоял в стороне — некого было провожать. Эмоции над дамбой мне не нравились, и все же было в них нечто такое, что не давало уйти. Это ощущение трудно описать словами, как будто ковыряешь засохшую корочку раны, не зная, что увидишь под ней: розовую блестящую кожу, или вновь проступившую кровь. Наверно, я был похож на одного из тех жадных карпов. Они по ту сторону, я по эту. Они поделятся с людьми всем увиденным, я — оставлю только для себя.
В десяти шагах от меня Ён А нервно теребила ручки большой потрепанной сумки. На белых, плоских скулах кореянки посверкивали влажные дорожки, раскосые глаза припухли и покраснели, как у человека, проплакавшего не один час. Джэджун ласково гладил ее по плечам, убирал за ухо растрепанные черные пряди волос. Но такое женское горе просто невозможно утешить. И это самое отчаянное бессилие, которое может быть в мире. Даже забавно, как много я знаю о том, чего никогда не испытывал сам.
Корейцам не дали распоряжения уходить. Завод должен был работать в обычном режиме, а если это окажется невозможным — они обязаны приложить все усилия, чтобы сохранить имущество фирмы в неприкосновенности. Имущество фирмы… дороже чем люди… И надо сказать, что ушли очень немногие: в основном верхушка, которой было что терять и у которой оставалось хоть что-то после того, как они потеряют здесь все. Джэджун оставался, и вся ответственность за производство ложилась на него. Я чувствовал его решимость. Когда у человека нет иного пути, нужно пройти тот, что есть, так, будто ты сам выбрал его. Единственное, что ему оставалось, это выслать Ён А за пределы резервации. Уезжали корейские семьи. Уезжали китайцы — они долго галдели на своем птичьем языке, собираясь около дамбы, а потом как-то все разом вышли за ворота. Если они не вернутся, то резервация никогда не станет прежней.
Ён А все всхлипывала, Джэджун говорил что-то по-корейски. У меня появилось желание убрать барьеры и впустить в себя ее эмоции, чтобы узнать, что такое слезы. Плакал ли я когда-нибудь? Не помню. Своими слезами точно нет. Так, может, поплакать чужими? Вдруг ей от этого станет хоть немного легче?
Внезапно кореянка оттолкнула брата и бросилась ко мне. Сквозь слезы, запинаясь и коверкая чужие слова, она начала бормотать:
— Инк, помоги ему, не оставляй. Защити. Пообещай мне, что он останется живой. Что вы оба будете живы… Скажи мне, что ворота снова откроют… Скажи!
Глядя в эти горевшие едва ли не фанатическим огнем глаза, мне не оставалось ничего, кроме как пообещать. Тогда она порывисто обняла меня.
— Все будет хорошо. — Не знаю, кого убеждала Ён А, себя или меня. — все будет хорошо.
Да, все будет хорошо. Я встретился глазами с Джэджуном и прочитал по его губам беззвучное «спасибо».
Когда до закрытия ворот оставалось совсем немного, в толпе мелькнул красный хвост Фрэя и встрепанная голова Пузика: они вдвоем поднимались на дамбу и, кажется, собирались дойти до самого пропускного пункта. Какое-то неоформленное ощущение заставило меня пойти следом, пробираясь сквозь все плотнее смыкавшиеся плечи толпы по эту сторону. Свои боевики молча пропускали меня, обычные, не принадлежавшие банде люди трусливо отходили в сторону, западная группировка провожала подозрительными взглядами и норовила встать поперек. Но несмотря на напряженное настроение, насколько можно было судить, еще нигде не вспыхнуло ни единого конфликта. Закрытие ворот — как событие крайней важности и крайней скорби для резервации — объединяло противоборствующие стороны. И сложно было представить здесь и сейчас воткнутый исподтишка нож или внезапно нанесенный удар.
Я догнал Пузика и Фрэя у самых ворот, в которые нескончаемым потоком проходили люди. Оба кивнули мне довольно сдержанно, увлеченные разговором.
— Что ты собираешься делать? — нетерпеливо спросил мальчишка, поднимая свои огромные и все еще детские глаза на Фрэя. Я поймал ноту тревоги и какой-то бешеный адреналин, как будто он предчувствовал то, что не мог ухватить даже эмпат.
— У тебя есть с собой пистолет?
Глупый вопрос. Когда это у Пузика не было с собой любимой игрушки?
Мальчишка кивнул.
— Давай сюда. — Фрэй протянул руку как человек полностью уверенный, что ему не посмеют отказать.
Не задавая лишних вопросов, Пузик вытянул из-за пазухи харизматичный раритетный кольт Питон и, стараясь сделать это как можно незаметнее, вложил в руку друга.
— Еще один. — Фрэй даже не спрашивал, он будто приказывал.
Паренек вытащил из другого потайного кармана последнюю модель
