драмы. Матери и дети – идеальные жертвы; мужчины ассоциируются с жестокими «фракциями» или «военачальниками» и редко кажутся голодными (они слишком заняты, когда их фотографируют, размахивающими оружием). И так далее. Помимо шаблонов, значки и формулы – мы знаем о них по определению – представляют собой неотрепетированные сцены, моменты, когда популярный репортер находит (или создает) момент настолько выходящим за рамки, что его невозможно отрицать. В 1992 году в Сомали Боб Скотт, корреспондент «Голоса Америки» в Восточной Африке, заметил, как съемочная группа в центре питания подносила микрофон прямо ко рту ребенка, который полз умирать. Боб: «Когда один из сотрудников гуманитарной организации потребовал объяснить, что они делают, звукооператор сказал: «Мой редактор хочет, чтобы мы услышали звуки смерти»[349].
Даже если история намеренно создана для того, чтобы накормить зверя СМИ, ее окончательное воздействие может не быть ни мгновенным, ни продолжительным. Культура отрицания слишком сильна для использования руководства Браумана «Как попасть на телевидение со своей катастрофой»[350]. (1) Картинки, а не слова, превращают происшествие в событие; они должны быть доступны в виде непрерывного потока, который можно использовать несколько раз в день для достижения кумулятивного эффекта. (2) Переворот должен быть изолированным, чтобы его не вытеснил другой параллельный конфликт. (3) Должен быть посредник – личность или волонтер из гуманитарной организации – для «аутентификации» жертвы, придания нужного направления возникающим эмоциям и обеспечения как дистанции, так и связи между зрителем и жертвой. (4) Жертвы должны быть интуитивно приемлемыми для западных зрителей. Различные этнические группы имеют разные шансы пройти это испытание, независимо от того, какие трудности они переживают. Они также должны быть «100%» жертвами, а не активными участниками. (5) В идеале должен быть гуманитарный волонтер – например, оказавшийся на месте французский врач – работающий и/или дающий интервью. Эта достойная освещения фигура – не дипломат, не партизан, наполовину любитель, наполовину эксперт, одновременно герой и рассказчик – может затмить любую другую драму, спасая жизнь в прямом эфире на камеру.
Попытки сделать событие достойным освещения в печати должны дважды угадать тип истории, которую оно создаст. Реакция на отдаленные страдания будет зависеть от того, в какой форме будут представлены составляющие их образы. Проблема может явиться общественному вниманию как зарубежные новости, катастрофа, этническая напряженность или права человека; это можно назвать «массовым убийством» или «геноцидом»; его можно «натурализовать» (то, что происходит естественным образом и регулярно) или рассматривать как новое и особенно злое. Причинами могут быть названы трайбализм и традиционные конфликты, наследие колониализма или коррумпированные диктатуры третьего мира. Преступники могут быть изображены как злые, жестокие и безжалостные, или как обычные люди, попавшие в цикл политического конфликта, или как ответственные правительства, защищающие своих граждан от угроз их повседневной безопасности. Жертвами могут быть беспомощные, невиновные и пассивные или, напротив, безжалостные террористы, не заслуживающие сочувствия, или нечто среднее, то есть частично ответственные за их страдания. Спасателей можно ранжировать по авторитетности. Можем ли мы поверить этому серьёзному швейцарскому чиновнику МККК или молодой ирландской медсестре, делающей прививки? Являются ли они эффективными профессионалами или вмешивающимися в дела добровольцами? Наконец, существуют метапредставления о решениях. Является ли это «проблемой без решения» или можно хотя бы представить себе какие-то решения: внутриполитические изменения, внешнее вмешательство, международные санкции, систему раннего предупреждения?
Если средства массовой информации представляют насилие в стране как еще один эпизод многовековой дарвиновской борьбы за власть, поворот в бесконечном цикле возмездия, который находится за пределами любого мыслимого решения, то «пассивность» свидетеля вряд ли удивительна. Если жертвы – будь то интервью в больнице или трупы во вскрытых могилах – не изображаются полностью невиновными, тогда понимание и сочувствие подрываются. Похоже, что у всех главных героев многих недавних конфликтов были тонкие (хотя и совершенно безумные) причины убивать друг друга. Как отмечает Игнатьев, образ обеих сторон, сумасшедших, фанатичных и вышедших из-под контроля, противопоставляется мрачному ландшафту хаоса и отчаяния, с которым ничего нельзя поделать. Совесть утешается (а словарный запас отрицания увеличивается) «поверхностной мизантропией» и моральным отвращением[351]. То, что выглядит как личное обоснование, явно является отражением того, что пишут средства массовой информации.
Правда в том, что масштабы массовых страданий трудно осознать, и еще труднее вызвать и сохранить внимание к нему. Масштаб виктимизации превышает первоначальный порог, но интерес не может быть устойчивым; «одна и та же» история не может повторяться снова и снова. Перестал удерживать внимание – это культурная форма синдрома дефицита внимания. Мгновенно возникшие новости мгновенно же становятся историей. Медиа-зверя нужно постоянно кормить, и он никогда не будет благодарен за ваши усилия. Новости в прайм-тайм настолько голливудские, что пятиминутная встреча в Овальном кабинете в Международный день прав человека между президентом Клинтоном и наблюдателями за соблюдением прав человека из Руанды (встреча, на организацию которой потребовался час офисной работы) получила значительно больше освещения в СМИ, чем подробные отчеты о самих зверствах (отчеты, на составление которых уходят месяцы времени, экспертизы и тщательной проверки).
Голодающий африканский ребенок – образ и реальность
В международном гуманитарном сообществе дебаты о политике и этике представления страданий более сдержанны, чем в мире средств массовой информации[352]. К середине шестидесятых годов, после ужасов Конго и Биафры, пронзительный образ голодающего африканского ребенка с призрачными глазами и скелетообразными конечностями стал универсальным символом человеческих страданий. Лозунг «Голодный ребенок выше политики» предполагает, что можно вызвать интуитивные эмоции, не загрязненные расстоянием или этнической принадлежностью. «Как символ общей человечности, ребенок может быть носителем страданий, не неся никакой ответственности за их причины»[353]. Для большинства из нас этот образ был и остается неотразимым.
В середине семидесятых годов радикальные критики, вооружённые теориями распространения влияния и неоколониализма, начали критиковать традиционные призывы к помощи «голодающим детям», используемые Oxfam и аналогичными благотворительными организациями. Приверженность долгосрочным структурным изменениям требует активного просвещения доноров, а не просто сентиментального соблазнения их самокритичным жестом благотворительности. Вызывающие сочувствие образы голодающих детей, беспомощных и зависимых, увековечили покровительственный, оскорбительный и вводящий в заблуждение взгляд на развивающийся мир как на зрелище трагедий, катастроф, болезней и жестокости. Фотография середины шестидесятых годов, на которой обращала на себя внимание крошечная рука голодающего ребенка из Биафры, которого держал на руках директор Oxfam, была осуждена как метафора «слабого, похожего на ребенка третьего мира, заботливо окутанного большим высокомерным западным человеком, наклоняющимся, чтобы встретить его вследствие доброты своего сердца»[354]. Могущественный Север хочет познать покорный Юг и завладеть им. На фотографии изображен объект, а не информированный субъект[355] – это не
