– Ненавижу быть рядом, когда это происходит, – проворчала Аламеа, злясь, что старая мамбо заставила ее помогать. Вернее, не заставила – уговорила. Аламеа злилась на себя, потому что не смогла отказать.
– Как так вышло, – спросила Ясмин, – что, будучи шлюхой, ты ни разу не прошла через это? Не сделала ни одного аборта?
– Я была прагматиком и эгоистом. И прежде, чем мне стало плевать на все, встретила отца, – Аламеа помолчала, решив, что Ясмин и сама все увидит, заглянув в ее воспоминания, но ей сейчас было не до этого. – Если бы ты жила там, где я, видела то, что видела я, то навряд ли оказалась бы на болотах Мончак с ребенком древнего в животе… – Аламеа собиралась упрекнуть роженицу за то, что она выросла в благополучной семье, но крик Ясмин заставил ее замолчать.
– Все хорошо, – спешно сказала старая мамбо. – Все хорошо.
В последующие несколько часов она будет говорить эти слова так часто, что Аламеа начнет тошнить от них, от криков Ясмин, от напряжения, повисшего в воздухе, от кровососов, которые наблюдали за процессом с видом каменных статуй…
Ребенок родился на экваторе ночи. Девочка. Крупная, голубоглазая. Старая мамбо держала младенца на руках, а по комнате разносился пронзительный плач. Разносился по всему дому. Ясмин лежала на кровати – бледная, усталая, и смотрела не на ребенка, а куда-то за окно, в ночь. Аламеа подумала, что юная роженица просто находится на грани сознания и забытья и взгляд этот ничего не значит. Разве не должна мать смотреть на своего ребенка? Разве не должна тянуться к нему? Или же… Аламеа недоверчиво выглянула в окно. Ночь – абсолютная, темная, непроглядная. Ни звезд на небе, ни теней на болотах. Только густая тьма. Аламеа недоверчиво протянула руку, пытаясь прикоснуться к пульсирующей субстанции.
– Не надо, – услышала она хриплый голос Ясмин, уставшей от затянувшихся родов. – Не трогай это.
– Это? – Аламеа вздрогнула, вспомнив смерть своего отца.
Собравшиеся в доме вендари поднялись по лестнице на второй этаж и начали по одному заходить в комнату роженицы, чтобы засвидетельствовать свое почтение появившемуся на свет ребенку – самке, которая ничем не отличалась от обычного младенца, если не считать зловещей, черной, как бездна, субстанции, окутавшей дом. Древние смотрели на девочку, затем на Ясмин, на старую мамбо, на Аламеа и снова на ребенка.
– Почему? – спросил наконец вендари из второй или третьей дюжины вошедших взглянуть на самку древних. – Почему я не вижу ее мыслей? – древний уставился на старую мамбо, словно она могла подменить младенца. – Что вы сделали с самкой?
Толстая жрица нервно качнула головой. Вендари по имени Закир шагнул к ней, готовый разорвать на части и отыскать в ошметках плоти и крови ответ.
– Эй! – крикнула Аламеа и, когда Закир обернулся, указала на окно. – Это случаем не то, что ты ищешь?
– Это? – вендари долго смотрел на черную субстанцию за стенами дома. – Это… – он подошел к окну и осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к манившей тайне.
Это было прошлое. Это была история. История вендари. История мира. Она хлынула в сознание Закира, а затем и в сознания остальных вендари. Аламеа вздрогнула, почувствовав, что сила, окружившая дом, пробирается и в ее голову. Детство вендари и планеты. Все, кто был в доме, видели, как зарождается жизнь. Биологическая жизнь. Ее колыбелью были гейзеры и горячие источники, моря и водоемы с пресной водой. Жизнь в своем примитивном виде была многообразной в зависимости от среды обитания. И жизнь эта привлекала другую жизнь – мрачную, темную, холодную, как бесконечный космос. Жизнь, чуждую миру материи. Жизнь, сотканную из энергии, бесконечности. Жизнь, которая зародилась прежде, чем сформировались планеты, построила свой собственный мир, достигла пика и теперь стремилась к развитию, переходу на новый уровень. Вселенная развивалась, и древняя жизнь стремилась развиваться вместе с ней, приспосабливаться, отвоевывать себе место в новом мире материи, тепла, света… Так они стали отражением нового мира, тенями, взаимодействуя с энергией звезд, щедро поливавших молодые планеты теплыми лучами, прокладывая тернистые тропы для химической эволюции и зарождения первых органических веществ, позволяя развиться новой жизни, распуститься дивным цветком. И тени – древние осколки пережившей себя цивилизации, канувшей в глубинах эволюционировавшей вселенной, – становились частью этой новой жизни. Робкой, но древней в своей мудрости частью, стремившейся к симбиозу с новым миром. Членистоногие, рыбы, наземные растения, насекомые, первые земноводные, млекопитающие, птицы, цветковые растения, динозавры… и где-то там, среди всего этого буйства жизни, вид, которому надлежало стать человеком. Стать после того, как вирус изменил часть божественной, древней субстанции, сумевший вступить в симбиоз с этими хрупкими телами, подарив им силу и бессмертие канувших в небытие времен бесконечно развивающейся Вселенной.
Вирус был частью развития, крошечной крупицей в песках времени, но важной для человечества. Вирус вторгался в симбиоз пришедшей из глубин Вселенной энергии и молодого мира. Новый вид, новая поросль молодых тел с древней душой отступала под натиском перемен. Древние. Одного за другим они теряли сородичей, которых природа делала уязвимыми, слабыми, сохраняя лишь крупицы былой силы, жалкие крохи, капли населявшей эти тела энергии космоса, стертой под натиском эволюционировавшего бытия цивилизации. Но вирус не мог уничтожить древнюю жизнь, выкосив ее новые ростки под корень. Но кое-кому из этого вида удалось уцелеть. Вида, который питался друг другом, охотился друг на друга, насыщаясь энергией собратьев. Но после того как вирус изменил большую часть их популяции, с каннибализмом пришлось проститься, устремив свой взор на новую поросль – людей, в крови которых сохранилась часть энергии древней расы. Незначительная часть, но если древние хотели выжить, приспособиться, то с этим нужно было смириться. Так появился вечный голод. Нужно было осушить десяток, сотню человек, прежде чем удастся взять безумие под контроль. Но людей было еще немного. Настоящих людей. Какое-то время древние предпочитали охотиться за полукровками – еще не людьми, но уже и не бессмертными. Этот вид утолял голод лучше, чем люди. Так что природа в своем эволюционном развитии не оставила ему шанса на спасение.
Древние преследовали полукровок, охотились на них, пытались выращивать, как домашних животных. Но для последнего полукровки были слишком сильны, поэтому древние в основном ограничивались загонами с людьми, плодившимися и размножавшимися так быстро, что вскоре в искусственном поддержании популяции отпала нужда. Люди сами вызывались служить древним, приводить к ним жертв для кормежки. Древние стали первыми богами, первым кошмаром и первой силой, которой поклонялись люди. Потом новый вид расплодился так сильно, что многие поколения, сбежавшие с пастбищ в леса и свободные территории, забыли о своих хозяевах. Древние превратились в легенды, слухи, страхи перед темнотой, а затем и вовсе забылись, уступив место новым тотемам. Древние не возражали – какое им было дело до того, во что верит их пища? Главное, что где-то есть поселения, способные утолить голод. Главное, что после вспышки изменившего их вируса, они приспособились к новой жизни. Каннибализм остался в далеком прошлом, превратился в тень, призрак истории. Природа дала древним второй шанс. Самки снова готовы были приносить потомство. Вот только теперь, когда голод стал частью жизни, никто уже не думал о росте популяции. Никто из самцов. Потому что самки были ненасытны в своем голоде и желании накормить потомство.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
