Внезапно она вспомнила об Алехандро, который, наверное, до сих пор сидит рядом с кроватью. Она огляделась. Но Алехандро уже давно ушел, унеся боль в сердце. У него не было Кизии, на чьих руках он мог бы выплакаться, но, как и Люк, он страдал из-за нее.
Глава 23
Люк опустил телефонную трубку на рычаг. В его взгляде застыл страх, который Кизия знала уже достаточно хорошо.
— Кто это был? — Не было необходимости спрашивать, она и так знала ответ. Имя звонившего и город на самом деле не имели значения: Люк всегда менялся в лице, когда звонили по поводу его тюремных проектов. Но сейчас, под Рождество…
— Это один из моих друзей — этих психов из Чино.
— И что? — Кизия не позволила ему увильнуть от ответа.
— И… — Люк провел рукой по волосам, взял со стола сигару, откусил кончик и закурил. Была уже почти полночь. Люк, в одних шортах, бродил по комнате. — И… они хотят, чтобы я приехал туда. Надеюсь, ты сможешь вынести это? — Первый раз за все время их совместной жизни он задал такой вопрос.
— Ты имеешь в виду — поехать с тобой?
— Нет, я имел в виду — остаться здесь. А я вернусь к Рождеству, если получится… Похоже, что я им нужен там, или по крайней мере они воображают, что нужен. — В его голосе появилось что-то грубое, чисто мужское. И дрожь радостного возбуждения, хотя он всеми силами постарался скрыть ее от Кизии. Да, он по-настоящему любит свое дело. Все эти сборища, своих друзей-бунтарей, свои проекты. Он любил, как он говорил, «возвращаться к своим баранам», то есть помогать товарищам по борьбе. В этом смысл его жизни, и для Кизии нет места в этом мире. Это мир мужчин, которые прожили без женщин достаточно долго и поняли, что могут обходиться без них, если это нужно. Им было трудно снова научиться обращать внимание на женщин и включать их в круг своих интересов. Люк не мог привезти к ним Кизию, ни на секунду не возникло у него такой мысли. Не из-за существующей опасности, не из-за убийства в Сан-Франциско и даже не из-за недавнего покушения. Просто в тот мир вход женщинам был запрещен. Кизия знала это и не надеялась, что Люк позовет ее с собой. Так и получилось.
— Да, Люк, я это переживу. Но я буду скучать по тебе. — Кизия старалась, чтобы голос не выдал боль и печаль, которые возникли при мысли о будущей разлуке. Но Люк и так понимал ее чувства. Она подняла на него глаза и пожала плечами. — Что будет, то будет. А ты уверен, что вернешься к Рождеству?
— Я уверен, что вернусь, как только смогу. Они опасаются, что в тюрьмах могут начаться мятежи. Вероятно, мы попробуем разрядить обстановку, пока ничего не случилось.
«Вероятно», «попробуем»… Кизия спрашивала себя: действительно ли он хочет успокоить волнения — или поиграть с огнем, заработать авторитет неустрашимого борца? Потом решила, что это несправедливые подозрения.
— Мне очень жаль, что так получилось, родная.
— Мне тоже. Я думаю, со мной все будет в порядке. — Кизия подошла к Люку сзади, положила руки ему на плечи и поцеловала в затылок. От него приятно пахло сигарным дымом. Люк собирался «на войну». В который уже раз.
— Лукас… — Кизия поколебалась, но потом решила, что должна поговорить с ним.
— Да, детка?
— С твоей стороны настоящее безумие заниматься этим сейчас, когда слушания на носу. И… — Она чуть было не выложила ему все свои страхи за его жизнь. Люк понял, о чем она хочет сказать, — ведь он боялся точно так же, как и она.
— Ради Бога, Кизия, не надо об этом. — Люк вырвался из ее объятий, встал и прошелся по комнате, дымя сигарой. В его глазах зажегся гнев. — Лучше позаботься о себе. Совершенно неважно, что я сейчас делаю. В любом случае они вывалят на меня кучу грязи на этих слушаниях. Я занимаюсь подобными вещами с тех пор, как вышел из заключения. Разом больше, разом меньше — роли уже не играет.
— Может быть, и так. — Теперь Кизия сидела очень тихо и не отрываясь смотрела на Люка. — А может, именно от этого раза зависит, попадешь ли ты обратно в тюрьму или останешься на свободе. А может, от этого зависит твоя жизнь и смерть.
— Проклятие! Но в любом случае я должен это сделать. Пойми. — Люк ушел в спальню, громко хлопнув дверью. Кизия поняла, как близка она была к истине. Хотя бы ради нее он не имел права так вести себя. Не имел права подвергать опасности их жизни. Разве он подумал, что может случиться с ней, если эта поездка будет стоить ему свободы или… жизни? Эгоист…
Кизия пошла за ним в спальню и остановилась на пороге, наблюдая, как он складывает вещи в чемодан. На ее сердце лежал камень, а глаза горели мрачным огнем.
— Лукас… — Он не ответил. Он знал, о чем она будет просить. — Не уезжай… пожалуйста, Люк… Не ради меня. Ради себя самого. — Люк обернулся, посмотрел на нее и не сказал ни слова. Кизия поняла, что проиграла.
Он позвонил двадцать третьего декабря, и Кизия сразу поняла, что то, чего она так опасалась, произошло. Он сказал, что не сможет вернуться на Рождество. Возможно, на следующей неделе. За время забастовки в Чино уже погибли четыре человека, поэтому Рождество и дом совершенно вылетели у него из головы. На краткий миг у Кизии возникло желание сказать Люку, что он… но она сдержалась. Он не был тем, что она хотела ему сказать. Он был просто Люком. Лукасом Джонсом.
Кизии не хотелось сообщать Эдварду, что она собирается провести Рождество одна. Это было бы открытое признание своего одиночества, своего поражения. Эдвард начал бы суетиться и уговаривать провести Рождество с ним в Палм-Бич, а она ненавидела это место. Она хотела бы провести Рождество с Люком, а не с Эдвардом или Хилари. У Кизии возникла было мысль преподнести Люку сюрприз — прилететь к нему в Калифорнию, но она знала, что там ее не ждет теплый прием. Когда Люк работал, окружающее переставало для него существовать, и если она приедет, то его это ничуть не обрадует. Просто не будет для нее времени.
Итак, она осталась одна. С целой кипой приглашений на мелованной бумаге и кучей красочных листков, которые зазывали «зайти выпить» или посетить «лучшие в городе» праздничные вечера, — тот сорт приглашений, за которые иные готовы отдать все на свете: гоголь-моголь, пунш, шампанское, икра и, конечно, маленькие подарки — сюрпризы от Бендела или Кардена. Впереди еще целый поток благотворительных балов, прием в Опере, ледовая феерия в Рокфеллеровском центре в честь празднования брачного союза Хэлперна Медли и Марины Уолтере… И «Эль Марокко» наполнится хвойным духом… Но ни одна картинка из этого феерического калейдоскопа не привлекла внимания Кизии. Ни одна…
После короткого размышления на тему Рождества Кизия пришла к выводу: она будет чувствовать себя менее одиноко, сидя дома, чем посреди пустого веселья шумных вечеринок. У нее не было праздничного настроения. Конечно, можно было бы пригласить друзей провести с ней эти дни, но у Кизии всегда не хватапо духу для подобных просьб. Она ни о ком не могла сейчас думать, только о Люке. Все остальные могли заниматься чем им было угодно. Покупать у Бергдорфа или Сакса домашние туфли безумного розового цвета или канареечно-желтые рубашки, пить ром «Оук рум» или помогать своим матерям «готовиться» к поездкам в Филадельфию, Бостон, Бронксвил или Гринвич. Они могли быть где угодно и с кем угодно, Кизия же хотела быть одна. На самом деле. Одна с целой армией привратников и другого обслуживающего персонала, которые занимались своими обычными рождественскими сборами. Главный управляющий ее дома специально рассылал жильцам к пятнадцатому декабря отпечатанный на ксероксе список. Двадцать два имени. И все ждут подношения. «Веселого Рождества!»
