Читаем без скачивания Колумбы иных миров - Юлия Федотова

Несмотря на погодные неурядицы, первые дни пути были не так уж плохи. После долгого плавания приятно было ощущать под ногами твердую землю вместо шаткой палубы драккара. Не возникало трудностей с ночлегом — в этих краях хозяева охотно пускали на постой странников, были приветливы без заискивания, услужливы без подобострастия. Кормили вкусно и сытно. И денег с постояльцев брали, по выражению Орвуда, «очень по-божески».

Большинство из них узнавали в Рагнаре престолонаследника сразу, иные — чуть погодя и искренне радовались, будто родственника встретили. Особых привилегий это гостям не давало, зато накладывало определенные обязательства. В домах, где они останавливались на ночь, скоро скапливались люди. Степенные дородные мужики рассаживались по лавкам и затевали долгие скучные беседы, суть которых неизменно сводилась к тому, как именно следует управлять государством, причем мнения зачастую бывали прямо противоположными. Посиделки затягивались за полночь. Невольные слушатели клевали носами и засыпали под гул голосов, а бедный Рагнар сидел до последнего с обреченным выражением на физиономии и делал вид, что усердно внимает гласу народа.

— У-у, надоели! — злился он потом. — Много они понимают в государственных делах! Завтра скажу им, что они болваны!

Но назавтра все шло по-старому, и так до самой границы. Аолен думал про себя, что если подлинная гармония между монаршей властью и народом возможна в принципе, то Оттон — ее живое и, пожалуй, единственное в мире воплощение.

На переправе через Венкелен случился казус. Ильза провалилась под лед, не дойдя до берега всего-то шагов десять. Несмотря на постоянные оттепели, река все-таки ухитрилась замерзнуть (что на этих широтах вообще случалось нечасто), и через нее был проложен санный путь. Однако сходить с него в сторону не следовало, подстерегали коварные полыньи. Ильза опрометчиво сошла. Порывом ветра с нее сорвало шапку, любимую, подарок самой королевы оттонской. И девушка кинулась вдогонку, спасать свое имущество. Но пробежала несколько шагов — и ухнула в воду по самые подмышки. В последний миг успела раскинуть в стороны руки, чтобы не нырнуть с головой. Она в ужасе цеплялась за края полыньи, но они обламывались мелким крошевом. Девушка барахталась в ледяной каше, друзья, растянувшись цепью, тащили ее за руки, сами ежесекундно рискуя — лед угрожающе трещал, на поверхности его выступала вода, — но тщетно. Течение затягивало бедняжку все глубже.

Спасение пришло неожиданно. Ильза почувствовала, что снизу, прямо под пятой точкой, у нее вдруг появилась опора. В следующую секунду чья-то сильная рука вытолкнула ее наверх, отшвырнула подальше от гибельной ямы. А затем из воды, фыркая как морж, вынырнул…

— Лавренсий Снурр!!! — Позабыв об опасности, девушка кинулась на шею своему спасителю, и тому пришлось спасать ее повторно.

— Я прямо сердцем почувствовал, что это вы! — радовалось чудовище. — Вышел на утопленника поохотиться, вдруг чую — не охотиться надо, а выручать! Ах, какая встреча! Сто лет не виделись! Дайте я вас обниму! — А потом спохватилось: — Ну вот что, хватит на льду толочься, идемте-ка к нам! Ильза-то совсем замерзла… Да и у всех у вас брюхи мокрые. Идемте, идемте! Офелия как рада будет! У нее для вас сюрприз!.. — Но, видя общую нерешительность, Лавренсий Снурр добавил: — Да вы не стесняйтесь! Не чужие ведь!

На самом деле заминка была вызвана вовсе не стеснением, а перспективой прыгать под лед, в холодную темную бездну. Даже тем, кто уже имел дело с нижними водами и знал про их необыкновенные свойства, было психологически тяжело сделать этот шаг. А еще труднее — убедить тех, кто подобного опыта не имел: Улль-Бриана и лошадей.

Лошади нырять не пожелали. Уперлись копытами — и ни в какую. Рагнару пришлось довести их до берега и оставить там под присмотром случайного прохожего — хотелось верить, что сторож будет лоялен к властям и не позарится на богатую добычу. С Улль-Брианом вышло проще. Несмотря на судорожные протесты, его спихнули в воду силой.

Жилище Лавренсия Снурра стояло совсем неподалеку. Это была чудесная теплая пещера, чистая и ухоженная, совершенно не похожая на его прежнее логово — сразу чувствовалась женская рука. Здесь все было как в настоящем «верхнем» доме, только очень крупное, под стать хозяевам: накрытая вязаным покрывалом гигантская кровать с прорезными сердечками на спинках, со взбитыми белыми подушками, красивый посудный шкаф темного дерева, высотой с человеческий дом, стол, покрытый ажурной салфеткой, три стула с высокими спинками…

— На заказ делали! — Лавренсий Снурр с гордостью погладил когтистой рукой грубоватую столешницу. — А половики, — он указал себе под ноги, — Офелия сама ткет. Рукодельница!

Но главным новшеством была не дубовая мебель и не тканые дорожки в черно-бело-голубую полоску. Главное новшество лежало в огромной колыбели и попискивало голоском удивительно тоненьким для существа таких внушительных размеров.

— Его зовут Паскуаль! — оповестил счастливый отец. — Первенца Лавренсия Снурра зовут Паскуаль Снурр! Звучит, а?! Офелия предлагала назвать его Гайусом Октавианом, но я сразу сказал: никаких аполидийских имен! Аполидий — рассадник скверны! Сын Лавренсия Снурра должен носить патриархальное, благочинное имя! Пусть будет Паскуаль, сказал я, и Офелия согласилась! Ну как он вам?! Правда, красавец?

— Прелесть!!! — взвизгнула Ильза совершенно искренне. А Эдуард от неожиданности поперхнулся. Потому что внешность крошка Паскуаль имел, прямо скажем, спорную. Вот что Хельги писал по этому поводу в своем дневнике.

«Меня давно занимает вопрос: почему детеныши зверей, все без исключения, выглядят такими милыми и приятными, а отпрыски тварей разумных в младенческом возрасте совершенно отвратительны?

Увы, к маленькому Снурру это наблюдение относится в полной мере. Конечно, если бы мне пришлось выбирать между ним и детенышем человека или, там, сприггана, лично я предпочел бы Паскуаля. У него расцветка более креативная — в зеленую крапинку. Но в остальном… воздержусь от комментариев!

Но дамское восприятие младенцев, как правило (дисы исключение), лишено объективности — наверное, сказывается материнский инстинкт. К примеру, Ильза от Паскуаля в полном восторге. Целует его, умиляется, издает странные звуки, не имеющие отношения к членораздельной речи — что-то вроде «у-тю-тю». Только на руках таскать не может — он почти с нее ростом. А то бы непременно сделала это, она всегда так поступает с младенцами, независимо от степени их безобразия. И он, в конце концов, непременно бы на нее надул — младенцы всегда так реагируют на Ильзу. Не представляю, что за удовольствие она в этом находит?