но без излишней почтительности или робости:
– Как вы уже слышали, госпожи нет дома. Я помощница ее светлости. Могу я поинтересоваться, какова цель вашего визита?
Французский акцент придавал ее речи особую изысканность. Она закрыла внутреннюю дверь, через которую вошла, и все трое оказались в прихожей.
Ленг понял, что пройти дальше не получится. Придется говорить о деле прямо здесь.
– Простите, что побеспокоил вас накануне Рождества, – сказал он и снова кашлянул. – Позвольте представиться: Уилберфорс Хейл, доктор права. Пришел к вам по поручению клиента, живущего неподалеку.
Он достал визитку, на мгновение задержал в руке и положил на серебряный поднос, лежавший на маленьком столике специально для этой цели.
Помощница герцогини признательно кивнула, но не потрудилась назвать свое имя. Эта бестактность ничуть не обеспокоила Ленга. Он и так знал, что женщину зовут Фелин, поскольку уже выяснил многое касательно особняка и его обитателей.
– Поскольку герцогини нет дома, я постараюсь изложить свое дело по возможности кратко, – продолжил он. – Мой клиент – человек состоятельный и добропорядочный. Он понимает… как бы это сказать… что дом необходимо приспособить для проживания. Поэтому он до сих пор не жаловался на непрерывный шум, доносящийся с раннего утра до позднего вечера и связанный с приведением в порядок вашего жилища. Однако же мой клиент, помимо прочего, религиозен, он, так сказать, из числа тех, кто уважает устоявшиеся традиции. И он отметил, что работы проводятся по субботам, точно так же, как и в другие дни, включая рождественские недели. Празднование Рождества всегда было для него главной семейной традицией. Многие родственники и друзья соберутся в его доме, чтобы повеселиться и поразмышлять об истинном смысле этого праздника. Учитывая все это, а также ввиду того, что его терпение простирается так далеко, мой клиент передает через меня просьбу о прекращении всех работ с этого момента и до первого дня нового года. Кроме того, он просит в дальнейшем останавливать работы в семь вечера и не возобновлять до семи утра.
Доктор закончил и строго посмотрел на женщину.
Та ничего не ответила, и в наступившей тишине Ленг расслышал мальчишеский смех, а затем другой голос – слабый и намного более высокий, но, несомненно, принадлежавший маленькой девочке.
Больше Ленгу не нужно было знать ничего относительно обитателей дома. Женщина по-прежнему молчала, и он добавил:
– Если позволите говорить прямо, мой клиент надеялся, что в этом визите не будет необходимости. А если позволите сказать чуть больше, он ожидает, что его требования сочтут справедливыми и разумными в нынешних обстоятельствах и что ваша нанимательница удовлетворит их… В таком случае ей не придется больше слышать обо мне, и этот визит поспособствует радушному приему ее светлости в нашем блестящем обществе.
Он проявил твердость, не утратив при этом вежливости, но снова закашлялся.
Наконец женщина ответила:
– Благодарю вас за визит, мистер Хейл. Я прослежу, чтобы ее светлость получила и вашу визитку, и ваше сообщение.
– Не могу просить ни о чем большем. На этом позвольте пожелать и вам, и другим обитателям этого прекрасного дома всего наилучшего.
Ленг поклонился и приподнял цилиндр, затем повернулся и вышел. Спускаясь по ступенькам крыльца, он услышал хлопок плотно закрываемой двери.
По пути к экипажу он нимало не беспокоился о том, что герцогиня захочет что-нибудь разузнать о нем. Ленг не назвал имени клиента: это мог быть любой из полудюжины соседей. Кроме того, он зашел так далеко, что даже нанял настоящего адвоката, Уилберфорса Хейла, ради единственного визита под чужим именем. Если герцогиня обратится прямо к Хейлу, что крайне маловероятно, адвокат, возможно, удивится, что клиент предпринял такой шаг от его имени, но воспользуется своим правом уклониться от дальнейших вопросов.
Пока карета ехала по Пятой авеню, Ленг тщательно перебирал в памяти мельчайшие подробности, все, что удалось выяснить об особняке и его обитателях. Как он и ожидал, в доме проживала не только герцогиня, но еще и пропавший мальчик Джо Грин, а также его младшая сестра Констанс.
«Если бы здесь жила еще и Мэри Грин, – размышлял он, – вся семья была бы в сборе».
59
10 июня, суббота
Колдмун подошел к той же кабинке в «Костях», куда Винни д’Агоста зазвал его в день первой встречи. Лейтенант уже сидел там, спиной к входной двери – знак уважения к Колдмуну как к коллеге по силам охраны порядка. На истертом деревянном столе стоял запотевший графин «Харпа» и два пустых стакана.
– Опять на том же месте?
Колдмун забрался в кабинку, искренне надеясь на то, что брюки не прилипнут к сиденью. Кивнув на прибитые к стене кости, он рассмеялся.
– Тебе что, не хватает этого дерьма на работе?
– Это освященная временем традиция, – ответил д’Агоста. – И мне показалось, что так будет проще – ты уже знаешь, где это.
Д’Агоста разлил пиво, а Колдмун присмотрелся к его осунувшемуся лицу.
– Господи, ты выглядишь как после десяти миль по плохой дороге.
– Это еще ничего, потому что я чувствую себя так, будто проделал пятьдесят.
– Давай поговорим об этом.
Д’Агоста покачал головой:
– Просто немного личного дерьма. Лучше расскажи о том, как ты собираешься пришпилить этого мерзавца Армендариса. Если федералы набирают в рот воды, значит они добились успеха.
Колдмун невольно усмехнулся – так обычно и бывает.
– Ты прав. Я уже говорил, что Эквадор не хочет выдавать своих… Даже если гражданство куплено за деньги. Поэтому я решил помахать у него перед носом тем, перед чем он не сможет устоять.
– И чем же ты помахал? Презервативом Сидящего Быка?
Колдмун укоризненно покосился на него:
– Ты ведь знаешь, что этот парень собирает только самое лучшее. Нужно было подразнить его настолько ценным, уникальным артефактом, чтобы он стал как пронзенная острогой рыба и нам осталось бы только вытащить его.
Колдмун вытащил из кармана куртки ламинированную цветную фотографию и положил на стол. На ней была выдубленная бизонья шкура, положенная кожей кверху. Кожу украшала спираль из более чем сотни рисунков и пиктограмм, шедших от центра к краям.
– Что это?
– Это называется «счет зим». До того как вы, белые дьяволы, уничтожили большую часть нашей культуры, лакота записывали таким способом свою историю. Мы рисовали ее на бычьих шкурах вроде этой. Каждый рисунок изображает самое важное событие года – по одному на год. Шкура принадлежала мудрому знахарю, который заодно исполнял обязанности историка племени, и эти картинки помогали ему вспоминать события. Он должен был хранить историю племени и рассказывать ее фрагменты любому, кто попросит. Эти шкуры назывались «счетом зим», потому что у нас год продолжался от
