как часовой механизм.
— Итак. Назовите вашу цену. Чего вы хотите?
О как. Классическая ошибка игрока, уверенного в своих картах: он полагал, что инициатива у него. Ждал, что я начну торговаться. Просить о свободном проходе или милости.
— Я здесь, чтобы выслушать вас, ваше высочество, — спокойно отозвался я. — Приглашение исходило от вас.
Савойский замер, вращая ножку бокала пальцами. Мой отказ встать в позицию просителя заставил его пересчитать ходы.
— Справедливо, — кивнул он. — Оставим придворные танцы. Поговорим как мастера своего дела. Скажите, генерал, как бы вы отнеслись к титулу графа в Тироле? Живописные виды, богатые виноградники и рента в сто тысяч золотых флоринов ежегодно. Плюс патент генерал-квартирмейстера Империи с полной свободой в переустройстве нашей артиллерии.
Толмач даже сбился, когда переводил все то.
Савойский шутит?
Вербовка по учебнику. Глава первая: золото и чины. Тироль, власть, почет. Стандартный набор искусителя. Интересно, дойдет ли дело до обещания руки какой-нибудь худородной принцессы?
— Боюсь, вы неверно оцениваете ставки в этой игре, ваше высочество, — парировал я, усмехаясь. — Филипп Орлеанский в своих посулах был куда щедрее, суля едва ли не половину Франции.
А что? Мы тоже умеем шутить. Савойский оценил иронию, издав короткий, лающий смешок.
— Браво. Ценю острый ум. — Лицо его вновь закаменело. — Вы правы, подкуп — это пошло. Герцог Мальборо на моем месте уже кликнул бы стражу. Но я — не Мальборо. Я, как и вы, предпочитаю изящные решения.
Он подался вперед, навалившись локтями на карту Европы, расстеленную на столе.
— Ответьте честно, генерал. Что вас держит? Верность варварскому царю? Набожность? Мы ведь с вами — люди иного склада. Мы — механизмы войны. Сложные, дорогие, смертоносные инструменты в руках монархов. Мы похожи. И мне претит мысль ломать собственное отражение. Я изучал ваши чертежи. Это мой стиль. Моя логика. И это меня раздражает.
Он говорил сухо, без пафоса. Где только чертежи раздобыл, стервец.
— Мое предложение иного порядка, — голос принца понизился. — Забудьте о Московии. Подумайте о своем даре. Переходите под знамена Священной Римской Империи. Я открою вам доступ к истинным возможностям. Имперские мануфактуры, лучшие литейные Вены и Милана, казна Габсбургов — всё будет служить вашим идеям. Вы сможете возводить свои машины для цивилизованной Европы. Объединенной Европы. Вы — человек грядущего века. Так зачем тратить силы на реанимацию отжившего прошлого?
Предложение было грандиозным в своем цинизме. Он предлагал мне продать верность, но взамен давал то, о чем любой инженер грезит во сне: неограниченные ресурсы и мастерские целого континента.
Я медленно поднял бокал, разглядывая игру света в рубиновой жидкости.
— Звучит соблазнительно, принц. Перспективы поистине имперские. Однако есть одна деталь, которая мешает согласию.
— Я слушаю.
— А как же Священный поход? — я посмотрел на него поверх края бокала. — Война с еретиками, анафема «чернокнижнику», папская булла? Или дьявол перестает быть дьяволом, как только меняет нашивки на мундире?
Савойский воодушевился. Он отмахнулся от последнего вопроса, словно я упомянул о жужжащей мухе.
— Генерал, полноте. Оставим эти сказки для пехоты и черни. — Он подтянул за угол карту, лежащую на столе, проведя пальцем по границе Востока. — Империи — это сады. Чтобы сохранить гармонию, садовник обязан следить за формой крон. Иногда приходится обрезать ветви, которые растут слишком буйно и хаотично. Не из злобы. Исключительно ради порядка.
Он посмотрел на меня.
— Ваша Россия — это сорняк, дикий чертополох, пробившийся на ухоженной клумбе. Он растет слишком быстро, разрушая строгую геометрию европейского парка. Мы обязаны пресечь этот рост, придать ему форму или вырвать с корнем. Никакой мистики, генерал.
Верховный садовник с топором вместо ножниц. Он сбросил остатки дипломатического лоска, явив истинное лицо: рационалиста, для которого народы —живая изгородь, которую нужно подстричь под нужный стандарт. Откровенность за откровенность. Ничто не изменится в этом мире.
— Обрезка ветвей — дело благое, ваше высочество, — я сделал глоток, чувствуя терпкий вкус вина. — Понимаю вашу логику. Но мудрый садовник должен помнить: у некоторых диких растений шипы бывают столь длинны и остры, что ими легко пропороть руку. Даже в латной перчатке.
Савойский молчал несколько секунд, изучая меня. Затем уголок его рта дрогнул в усмешке.
Осушив кубок до дна, я с тихим, но отчетливым стуком вернул его на столешницу. Вкус вина внезапно показался кислым. Игра в «философский цинизм» утратила свое очарование, обнажив примитивный каркас: вместо поиска мира мне предлагали банальную сделку купли-продажи. Зря надеялся на толковый разговор.
— Ценю вашу прямоту, принц, — я обозначил поклон, больше похожий на издевательскую гримасу актера, покидающего сцену после провального акта. — Но ваша валюта здесь не имеет хождения. Видимо, я безнадежно старомоден: я действительно верю в то, ради чего лью кровь.
Желваки на скулах Савойского дрогнули. Укол достиг цели. Толмач сбился в переводе, понимая что говорит своему принцу.
— Я шел сюда, надеясь остановить бойню, а попал на ярмарку тщеславия. Боюсь, переговорный процесс зашел в тупик. Честь имею.
Я встал и направился к выходу.
— Сядьте, генерал.
Тон изменился. Исчезла бархатная вкрадчивость, испарился налет светской беседы. Голос звенел, как стальная струна на пределе натяжения. Я остановился, но оборачиваться не спешил.
— Мы закончили, ваше высочество. Мне нечего добавить.
— Разговор окончен тогда, когда я это решу, — процедил Савойский. — Неужели вы полагали, что я вас отпущу?
Медленно, контролируя каждое движение, я повернулся. Евгений стоял, опираясь костяшками о стол. Маска утонченного интеллектуала сползла, обнажив лицо безжалостного убийцы, привыкшего повелевать судьбами. Толмач испуганно переводя отступил к стенке шатра.
— Вы видели моих ландскнехтов, — продолжил он, сверля меня взглядом. — Они разорвут вас на лоскуты, едва вы ступите за порог. И я, признаться, не стану их удерживать. Вы вошли сюда послом, а покинете этот шатер либо моим вассалом, либо обезображенным трупом. Третьего варианта в этом уравнении нет. Выбирайте.
Финал пьесы. Вот тебе бабушка и европейцы. Савойский был абсолютно уверен в своем триумфе, держа на руках все козыри: силу, власть, численное превосходство. Он учел всё. Кроме одной переменной.
— Я тоже не люблю воевать с собственным отражением, принц, — произнес я едва слышно. — И, зная своего двойника, я всегда готовлюсь к худшему сценарию.
Шаг вперед.
Савойский инстинктивно отшатнулся, сев в свое кресло.
Еще шаг.
Нас разделяло не более метра. На лбу фельдмаршала выступила испарина. Его рука, потянувшаяся было к
