попытаться раствориться в воздухе.
Евгений Савойский будто выпал из реальности. Его взгляд остекленел, упершись в невидимую точку пространства где-то за моим левым плечом. Внешне он пытался держать лицо, но пальцы, судорожно вцепившиеся в бархатные подлокотники, выдавали мелкий тремор. Адреналиновый откат — штука неприятная, особенно для тех, кто привык контролировать судьбы империй, а не собственную физиологию.
— Я прощаю вам этот дешевый балаган с генералами, — произнес я ровно, вращая вино в бокале.
Переводчик вздрогнул, словно от пощечины, и забормотал, проглатывая немецкие окончания.
— Это была игра, я понимаю. Грубо, топорно, но в полевых условиях допустимо. Прощаю и попытку подкупа. Стандартный дипломатический инструмент, пусть и примененный без всякого изящества.
На скулах принца проступили пунцовые пятна. Удар достиг цели — я бил по его компетентности.
— Всё это, ваше высочество, укладывается в рамки правил. Жестоких, циничных, но правил. Я их знаю, я их изучал. Однако, поставив на кон мою жизнь, вы перешли границу допустимого риска. Вы загнали меня в тупик, как крысу. А в таких случаях у крысы остается только один вектор движения — прыжок на горло. И я этот прыжок совершил.
Звон стекла о дерево столика прозвучал финальной точкой.
— А теперь, — я понизил голос до доверительного шепота, — масштабируйте ситуацию. Разве не в том же положении оказалось все наше посольство? Разве не тот же выбор вы навязали целой стране?
Савойский моргнул, стряхивая оцепенение. Уголки его губ дернулись в кривой усмешке.
— Не я загнал вас в угол, генерал. Вы сами туда зашли. Ваша варварская гордыня, ваше вопиющее пренебрежение кодексом войны…
— Кодексом, который вы же и написали, чтобы всегда оставаться в выигрыше? — перебил я, не давая ему перехватить инициативу. — Нас предали. Нас окружили. Нас объявили вне закона, лишив дипломатического иммунитета. Нас, как и меня пять минут назад, прижали к стене. И мы, следуя неумолимой логике выживания, сделали единственный возможный ход.
Подавшись вперед, я поймал его взгляд.
— Лавина, ваше высочество, — это не черная магия и не колдовство шведских ведьм. Это мое оружие, приставленное к вашему лбу, только в масштабах политики. Это ответ крепости, которую приговорили к сносу. Она подрывает собственные пороховые погреба, обрушивая стены на головы осаждающих. Асимметричный ответ.
Я вздохнул.
— Вы можете называть нас варварами, скифами, кем угодно. Но таковы мы. Русский мужик долго терпит. Его инерция огромна. Но когда систему выводят из равновесия, когда на горизонте маячит полное уничтожение, включается режим, который вам, европейцам, кажется безумием. Режим ярости отчаяния. И в этом состоянии плевать он хотел на законы вашей стратегии, логистики и гуманизма.
Я повернулся к нему спиной, разглядывая богатую вышивку на стенах шатра.
— Вспомните Смутное время, принц. Ваши историки наверняка упоминали этот период хаоса. Когда поляки сидели в Кремле, казалось, партия сыграна. Государство демонтировано, элиты присягнули врагу. И что мы сделали? Мы сожгли собственную столицу. Мы превратили Москву в пепелище, чтобы выкурить их оттуда. А потом простые мужики, торгаши и землепашцы, скинулись последними деньгами, собрали ополчение и вышвырнули вон одну из лучших армий Европы. Вот о каком ресурсе я говорю. О силе, которая не поддается математическому анализу ваших штабных офицеров.
Савойский не шевелился. Он сидел, словно громом пораженный, переваривая информацию. Дрожащая рука принца потянулась к графину. Горлышко звякнуло о край кубка, и темная жидкость, перелившись через край, пятном расплылась по стратегической карте, заливая позиции австрийских войск кроваво-красным озером. Он не обратил на это внимания, сделав большой, жадный глоток, словно это была вода в пустыне.
Прошла минута. Другая. Наконец он поднял на меня глаза, в которых читалось усталость и недоумение.
— Скажите, генерал… — его голос звучал тихо. — А у вас есть дети?
Вопрос, выбивающийся из контекста переговоров, застал меня врасплох. Перед глазами на долю секунды мелькнули образы другого мира, другой жизни, оставшейся за гранью веков.
— Нет, — ответил я сухо. — Наследниками я не обзавелся.
Он медленно кивнул, словно подтверждая какую-то свою внутреннюю гипотезу.
— А у меня есть. И я бы не хотел, чтобы они жили в мире, где горы сходят с ума по прихоти одного человека.
Лед тронулся. Он начинал понимать.
До него наконец дошло, что перед ним не эмиссар классического европейского государства, связанный политесом и родственными связями монархов. Он понял, что имеет дело с силой, которая не играет по правилам, потому что в ее системе координат существует только одна аксиома — выживание. Любой ценой. И если для этого потребуется обрушить небо на землю — мы это сделаем, не задумываясь.
Я сменил амплуа подсудимого на роль антикризисного управляющего, проводящего жесткий аудит.
— Итак, давайте сведем все вместе. — Я поднял руку, загибая пальцы. — Фактор первый. Ваша армия сломлена суеверным ужасом. Ваши гренадеры, прошедшие огонь и воду, теперь боятся не картечи и не штыков. Они боятся гор. Они боятся, что сама твердь земная восстала против них. Этот страх не лечится дисциплиной.
— Я смогу навести порядок, — перебил он, но в голосе не было стали. Лишь инерция привычки.
— Порядок — да. Шпицрутены творят чудеса с телом, но дух ими не поднимешь. Вы не вернете им веру в правоту вашего дела. Фактор второй. Моя группировка растет. Каждый день простоя работает на меня: отливаются новые пушки, обучаются рекруты, накапливаются ресурсы. Фактор третий — геополитика. Франция. Пока мы здесь ведем светские беседы, там разгорается пожар гражданской войны. Ваш ключевой союзник, на которого вы опирались, выбывает из игры, превращаясь в пороховую бочку.
Подавшись вперед, я впился взглядом в его переносицу:
— Весь ваш грандиозный Крестовый поход рассыпался, даже не выйдя на маршевую скорость. Механизм заклинило. Вы проиграли, ваше высочество. Партия окончена.
— Я проиграл битву, генерал, а не кампанию, — огрызнулся он, цепляясь за остатки гордости. — У меня за спиной сто тысяч штыков. Империя не прощает слабости.
— У вас сто тысяч перепуганных людей, которые боятся Гнева Господня больше, чем трибунала, — парировал я жестко. — И единственный вопрос, который сейчас имеет значение: как именно вы упакуете свое поражение для Вены.
Поднявшись, я подошел к развернутой на столе карте Европы. Палец прочертил линию от Женевы на северо-запад.
— Существует сценарий «А» — линейный, тупой и кровавый. Я возвращаюсь в Женеву, заключаю полноценный военный альянс с Филиппом Орлеанским, и мы единым фронтом, усиленным моей артиллерией, идем на Париж. Версаль превратится
