— Думаете, я рехнулся? Вот я как раз делаю снимки. Уж не знаю, какая механика поддерживает противопесочную вентиляцию, но она дает и освещение — тут светло, прямо как днем. А какой город! Бульвары — как разноцветная паутина. Дома — как… Куда там Долина Царей, куда там Микены! Никакого сравнения! Я ведь еще и археолог, О’Брайен, это моя страсть. Вы не знали? Так вот знайте. И скажу я вам, Шлиман полжизни бы отдал за такое открытие! Изумительно!
О’Брайен усмехнулся его восторженности. В такие минуты поневоле чувствуешь, что русские — неплохие ребята и, может, все как-нибудь еще уладится.
— Поздравляю, — сказал он. — Фотографируйте и возвращайтесь поскорей. Я предупрежу капитана Гоза.
— Постойте, О’Брайен, это еще не все. Этот народ… марсиане… Они были такие же, как мы! Такие же люди!
— Что? Люди?! Такие, как мы?!
В наушниках зазвенел ликующий смех Белова.
— Вот и я так же зашелся. Чудеса, правда? Самые настоящие люди, совсем как мы. Пожалуй, еще получше нас. Тут посреди площади стоят две обнаженные статуи. Так вот, они сделали бы честь Фидию, Праксителю и Микеланджело. А изваяны они в пору нашего плейстоцена или плиоцена, когда по Земле еще рыскали саблезубые тигры!
О’Брайен что-то буркнул и отключился. Подошел к иллюминатору (в рубке был даже не один, а два иллюминатора) и стал смотреть на пустыню. Вся она, сколько хватало глаз, горбилась однообразными буграми и холмами, они уходили все дальше и под конец тонули в клубах мельчайшего взметенного ветром песка.
Вот он, Марс. Мертвая планета. Да, мертвая, ведь только самые примитивные формы животной и растительной жизни ухитрились уцелеть в этом суровом, враждебном мире, который так скупо оделяет их воздухом и водой. И все же некогда здесь жили люди — такие же, как он и Николай Белов. Были у них и искусство, и наука, и, уж наверно, разные философские учения. Когда-то они обитали на Марсе, эти люди, и вот их больше нет. Быть может, и для них тоже сосуществование стало трудной задачей и они не сумели ее решить?
Из-под корабля неуклюже выбрались двое в скафандрах. О’Брайен узнал лица за прозрачными забралами круглых шлемов. Тот, что пониже ростом, Федор Гуранин, главный инженер, другой — его помощник Том Смейзерс. Должно быть, осматривали хвостовые сопла, проверяли, нет ли повреждений после межпланетного перелета. Через неделю Первая экспедиция Земля—Марс двинется в обратный путь; все снаряжение, все механизмы надо загодя отладить, чтобы работали без сучка и задоринки.
Смейзерс увидел за иллюминатором О’Брайена и приветственно махнул рукой. Штурман помахал в ответ. Гуранин с любопытством поднял глаза, чуть помешкал и тоже махнул рукой. Теперь замешкался О’Брайен. Фу черт, как глупо! Почему бы и нет? Он ответил Гуранину широким дружеским жестом.
И усмехнулся про себя. Видел бы их сейчас капитан Гоз! Его аристократическое кофейного цвета лицо так и расплылось бы в счастливой улыбке. Бедняга! Вот такими крохами добрых чувств он и питается.
Да, кстати, чуть не забыл! О’Брайен вышел из рубки и заглянул в камбуз: там Семен Колевич, помощник штурмана и главный кок, открывал консервы к обеду.
— Не знаете, где капитан? — спросил по-русски О’Брайен.
Тот холодно взглянул на него, продолжая работать консервным ножом, и только когда вскрыл банку и выбросил крышку в мусоропровод, ответил коротким английским «нет».
О’Брайен вышел; в коридоре ему встретился маленький круглолицый доктор Элвин Шнейдер. Толстяк шел отбывать свою вахту в камбузе.
— Не видал капитана, док?
— Он в машинном отсеке, — ответил корабельный врач. — Будет сейчас совещаться с Гураниным.
Оба говорили по-русски.
О’Брайен кивнул и пошел дальше. Пять минут спустя он распахнул дверь машинного отсека; здесь капитан Субод Гоз, еще недавно профессор Политехнического института в Бенаресе, разглядывал большую стенную схему двигателей. Капитан Гоз был еще молод — на корабле не было ни одного человека старше двадцати пяти, — но безмерная ответственность лежала на нем тяжким грузом, и оттого глаза его ввалились и под ними чернели круги. Казалось, его ни на минуту не отпускает страшное внутреннее напряжение. Да так оно и есть, подумал О’Брайен, иначе просто не может быть.
Он передал капитану сообщение Белова. Гоз нахмурился.
— Гм… Надеюсь, у него хватило здравого смысла чтобы не… — Он вдруг спохватился, что говорит по-английски. — Ох, простите, О’Брайен! — продолжал он по-русски, и взгляд его еще больше помрачнел. — Я только что думал о Гуранине; мне, видно, показалось, будто это я с ним разговариваю. Извините.
— Да ну, пустяки, — пробормотал О’Брайен. — Мне только приятно.
Гоз улыбнулся, но улыбка тотчас сбежала с его лица.
— Постараюсь больше не ошибаться. Так вот, надеюсь, у Белова хватило здравого смысла сдержать любопытство и ничего не трогать.
— Он так и сказал, что ничего не тронет. Не беспокойтесь, капитан, Белов — малый с головой. Как и все остальные: все мы — ребята с головой.
— Город в целости и сохранности, — озабоченно промолвил рослый индиец. — Там могла уцелеть и жизнь… Вдруг он нечаянно пустит в ход какую-нибудь систему сигнализации? Трудно даже представить последствия. Вдруг тут сохранилось какое-то автоматическое оружие, бомбы, что угодно? Белов мог и сам погибнуть и нас погубить. В этом городе может оказаться довольно такого, чтобы взорвать весь Марс.
— Ну, не знаю, — заметил О’Брайен. — Мне кажется, это уж чересчур. Мне кажется, вас просто преследует мысль о бомбах, капитан.
Гоз серьезно посмотрел на него.
— Да, мистер О’Брайен. Вы совершенно правы.
О’Брайен почувствовал, что краснеет. Он поспешил заговорить о другом.
— Нельзя ли мне на часок забрать Смейзерса? Вычислители как будто работают неплохо, но я хотел бы лишний раз проверить кое-какие схемы — мало ли, чем черт не шутит…
— Я спрошу Гуранина, может ли он обойтись без Смейзерса. А что ваш помощник?
Штурман скорчил кислую мину.
— В электронике Колевич смыслит вдвое меньше Смейзерса. Он превосходный математик, но не более того.
Гоз посмотрел испытующе, словно старался понять, только ли в электронике дело.
— Очень может быть. Да, кстати. Я хочу вас просить до отлета на Землю не покидать корабля.
— Что вы, капитан! Я хотел бы поразмяться. И я имею такое же право, как и все… выйти… выйти в иной мир.
О’Брайен и сам чуточку смутился от таких громких слов. Но, черт подери, не для того же он пролетел сорок миллионов миль, чтобы глядеть на Марс в иллюминатор!
— Размяться можно и на корабле. Прогулка в скафандре — не большое удовольствие, это вы знаете не хуже меня. А насчет иного мира — вы уже выходили в него, О’Брайен, вчера, когда мы торжественно установили знак экспедиции.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
