И вот Николай Белов, которого сама природа создала гениальным шахматистом, как Сару Бернар — гениальной актрисой, с неизменным наслаждением обыгрывает любителя, еле-еле годного для студенческой команды. А Том Смейзерс лелеет в душе обиду, чувство собственной неполноценности, которое только и ждет предлога, чтобы перерасти в открытую вражду.
Просто смешно, думает О’Брайен. Хотя почем знать? Со стороны рассуждать легко, сам-то он не побывал в шкуре Смейзерса.
Смешно? Да, смешно, как шесть кобальтовых бомб. Раз, два, три, четыре, пять, шесть — и трах!
Быть может, беда в том, что все они одной смешной породы. И скоро вымрут, вымрут, как динозавры.
И как марсиане.
— Хоть бы скорей поглядеть на беловские снимки, — сказал он Смейзерсу: лучше заговорить о чем-то безобидном, не вызывающем споров. — Ты только вообрази, на этом голом комке пыли разгуливают живые люди, строят города, любят, решают всякие научные проблемы, и все это миллион лет назад!
Помощник инженера что-то буркнул, усердно копаясь в путанице проводов; он явно не желал давать волю воображению, если это как-то связано с ненавистным Беловым. Но О’Брайен не унимался.
— Интересно, куда они подевались, марсиане? Если они целую вечность назад достигли такого высокого развития, они уж, наверно, додумались до межпланетных путешествий и нашли себе жилище получше. Как по-твоему, Том, прилетали они на Землю?
— Угу. И все похоронены на Красной площади.
Ну что с ним поделаешь? Этакий норов! Не стоило продолжать разговор. Смейзерс, видно, никак не примирится с тем, что Белов только с ним, О’Брайеном, играет на равных.
А все-таки скорей бы поглядеть на фотографии… И когда все сошлись к обеду в просторном помещении посередине корабля, которое служило разом и спальней, и столовой, и клубом, и складом провизии, О’Брайен прежде всего поискал глазами Белова.
Но Белова здесь не было.
— Он в кабинете у врача, — серьезно, хмуро сказал его сосед по столу Лаятинский. — Ему нездоровится. Шнейдер его осматривает.
— Голова разболелась?
Лаятинский кивнул:
— Становится хуже и хуже. И суставы ломит. И жар у него. Гуранин думает, похоже на менингит.
— Ого!
При такой скученности болезнь вроде менингита мигом перекинется на всех. Впрочем, Гуранин ведь не врач, а инженер. Что он в этом понимает, с чего ему вздумалось ставить диагноз?
И тут О’Брайен заметил необычную тишину в столовой. Все ели, не поднимая глаз. Колевич раскладывал еду по тарелкам. Правда, он мрачноват, но, может, просто потому, что пришлось не только готовить, а еще и подавать, ведь дежурный помощник повара доктор Шнейдер вынужден заняться делом куда более важным и неотложным.
Но американцы просто помалкивают, а русские чернее тучи, прямо как на похоронах. Все осунулись, челюсти сжаты, будто люди ждут расстрела. И дышат тяжело, медленно и хрипло. Так бывает, когда бьешься над мучительно трудной задачей.
Вот оно что! Если Белов серьезно заболел, если он выбыл из строя, они в невыгодном положении: у американцев теперь численное превосходство, они процентов на пятнадцать сильнее. И если дойдет до стычки…
Но тогда диагноз, поставленный медиком-любителем Гураниным, — это отчаянная попытка сохранить оптимизм. Да-да, оптимизм! Ведь если у Белова менингит, штука очень прилипчивая, заразиться могут и другие, американцы тоже. Тогда, может быть, они снова сравняются.
О’Брайена пробрала дрожь. Что за безумие!..
А впрочем… что, если бы сейчас там, наверху, лежал тяжело больной американец, а не русский? Пожалуй, тогда и он, О’Брайен, стал бы думать, как думает сейчас Гуранин. Пожалуй, и он стал бы надеяться на менингит, как на спасение.
В столовую спустился капитан Гоз. Казалось, глаза его стали еще темней и ввалились еще глубже.
— Прошу внимания. Сразу после обеда всем явиться в рубку, она сейчас будет дополнением к врачебному кабинету.
— А для чего явиться, капитан? — спросил кто-то.
— Для профилактической прививки.
Наступило молчание. Гоз пошел к выходу. Главный инженер откашлялся.
— А как Белов? — спросил он.
Капитан чуть помедлил.
— Мы еще не знаем, — сказал он, не оборачиваясь. — И если вы хотите спросить, чем болен Белов, отвечу: этого мы пока тоже не знаем.
У рубки выстроилась молчаливая очередь. Сосредоточенно ждали, входили по одному. Настал черед О’Брайена.
Он вошел, закатывая, как было велено, правый рукав. В дальнем конце рубки стоял Гоз и смотрел в иллюминатор так, словно ждал прибытия спасательной экспедиции. Стол штурмана сплошь был покрыт комками ваты, мензурками со спиртом и пузырьками с какой-то мутной жидкостью.
— Что это за снадобье, док? — спросил О’Брайен после укола, когда ему разрешили опустить рукав.
— Дуоплексин. Новый антибиотик, его получили в прошлом году в Австралии. Пределы его действия еще не установлены, но это — самое универсальное и самое сильное средство, каким сейчас располагает медицина. Не слишком приятно пускать в ход такое сомнительное зелье, но в Бенаресе перед стартом мне велели в случае каких-нибудь неясных симптомов вкатить каждому из вас полную порцию.
— Гуранин говорит, похоже, что у Белова менингит, — заметил штурман.
— Это не менингит.
О’Брайен помешкал минуту, но врач заново наполнил шприц и явно не собирался вдаваться в дальнейшие объяснения. О’Брайен посмотрел на неподвижную спину капитана Гоза и спросил:
— А как со снимками? Еще не проявлены? Хотелось бы поглядеть.
Капитан заложил руки за спину, прошелся по рубке.
— Скафандр и все снаряжение Белова тоже с ним в карантине, — негромко ответил он. — Так распорядился доктор.
— A-а. Вот это жаль. — О’Брайен понимал, пора уходить, но любопытство взяло верх. Эти двое чем-то встревожены, и тревога их куда сильней, чем страхи, которые одолевают русских. — Белов сказал мне тогда по радио, что марсиане были гуманоидами. Поразительно, правда? Жизнь развивалась тем же путем, подумать только!
Шнейдер осторожно опустил шприц.
— Тот же путь развития, — пробормотал он. — Та же эволюция и та же патология. Хотя тут нет полного сходства ни с одной болезнью, вызываемой земными микробами. Но восприимчивость такая же. Это ясно.
— To-есть, по-твоему, Белов подцепил какую-то марсианскую болезнь? — изумился О’Брайен. — Но город такой старый! Ни один микроб не может существовать столько времени.
Маленький толстенький Шнейдер решительно выпрямился.
— С чего ты взял? И на Земле известны несколько видов, которые могли бы продержаться. А уж споры — сколько угодно.
— Но если Белов…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
