Врач почесал в затылке.
— Он родом не с Земли. В этом я уверен. По-видимому, взрослый, но все переломы, кроме одного, — в сущности, не переломы, а односторонние надломы, так бывает у трехлетних детей. Прозрачная пленка на глазах… Что вы смеетесь?
Джек сперва просто хихикнул втихомолку, но сдержаться не удалось. Он захохотал во все горло.
— Прекратите, Джек, — сказал Зинсер. — Тут все-таки больница…
Джек оттолкнул его руку.
— Я… мне просто необходимо, — беспомощно вымолвил он и опять покатился со смеху.
— Что необходимо?
— Отсмеяться, — задыхаясь, сказал Джек. И отрезвел. Даже больше, чем отрезвел. — Условимся, что это очень забавно, Хемфри. Ничего другого я не допущу.
— Какого черта…
— Послушайте, Хемфри. Мы насочиняли столько теорий насчет Мяуса — про его культуру, и про технику, и откуда он родом… так вот, мы никогда ничего не узнаем!
— Почему? Вы думаете, он нам не расскажет?
— Нет. То есть да. Наговорит-то он с три короба. Но что толку? Сейчас объясню. Он одного роста с нами, он явно прилетел на космическом корабле, при нем есть штуковина, какие могли появиться, безусловно, только при очень высоко развитой цивилизации… и по всему по этому вы вообразили, что он сам — создатель этой цивилизации, выдающаяся личность, посланец внеземного разума.
— Так ведь иначе просто быть не может.
— Ах, не может? Уж не скажете ли вы, Хемфри, что Молли изобрела автомобиль?
— Нет, но…
— Но она села за руль и проломила стенку гаража.
На круглой, как луна, физиономии Зинсера забрезжил свет догадки.
— Вы хотите сказать…
— Все сходится! Вспомните, Мяус сообразил, как перетащить тяжелую крышку для люка, а потом бросил задачу на полдороге! Вспомните, он до самозабвения увлекся мячиком Молли! А как они друг друга понимают! Ни с кем другим у него не получилось такой поразительной близости. По-вашему, это не проясняет дела? А как к нему отнеслась Айрис — почти по-матерински, хотя она и сама не могла понять, откуда это берется!
— Бедный малыш, — прошептал Зинсер. — Может, он думал, что опустился на своей планете?
— Да, бедный малыш, что и говорить… — Джек не выдержал и опять засмеялся. — Сумеет Молли рассказать нам, как работает двигатель внутреннего сгорания? Сумеет она объяснить, что такое ламинарное обтекание самолетного крыла? — Он покачал головой. — Вот увидите, Мяус нам расскажет примерно столько, сколько рассказала бы Молли: «Мы с папой ехали в машине и делали шестьдесят миль в час».
— Но как же он к нам попал?
— А как Молли проехала сквозь стену гаража?
Врач безнадежно пожал плечами.
— Тут я ничего вам не могу сказать. Но биологически его организм на все реагирует, как детский… а если он в самом деле ребенок, ткани восстановятся очень быстро, и я ручаюсь, что он будет жить.
Зинсер даже застонал.
— Не очень-то много нам от этого радости, и бедному малышу тоже. Всякому ребенку свойственно верить, что все взрослые — умные и сильные. Он, должно быть, ни капельки не сомневается, что мы уж как-нибудь доставим его домой. А у нас ничего для этого нет и еще когда-то будет… Мы так мало знаем, мы понятия не имеем, с чего начать, чтобы сработать такую ракету-парашют… а на его планете это просто детская игрушка!
— Пап…
— Молли! Разве ты не с мамой?..
— Пап, ты только снеси это Мяусу, — она подала отцу старый, потрепанный мячик. — Ты скажи, я его жду. Скажи, пускай скорей поправится, мы с ним будем играть.
Джек Герри взял мячик.
— Скажу, дружок.
Уильям Тенн
Недуг
Да будет известно, первым оказался русский, Николай Белов, с него-то все и началось. Он сделал открытие назавтра после посадки миль за шесть от корабля, ведя самую обыкновенную геологическую разведку. Он мчался тогда во всю мочь на гусеничном джипе — американской машине, сработанной в Детройте.
Он почти сразу радировал на корабль. В рубке, по обыкновению, сидел штурман Престон О’Брайен; проверяя компьютер, он ввел в машину примерные данные для обратного курса. Он откликнулся на вызов. Белов, разумеется, говорил по-английски, О’Брайен — по-русски.
— Слушайте, О’Брайен! — взволнованно сказал Белов, узнав голос штурмана. — Угадайте, что я нашел. Марсиан! Целый город!
О’Брайен рывком выключил жужжащий компьютер, откинулся в кресле и всей пятерней взъерошил короткие рыжие волосы. Не имея на то никаких оснований, земляне почему-то были убеждены, что они одни на ледяной и пыльной безводной планете. Услыхав, что это не так, О’Брайен вдруг ощутил острый приступ клаустрофобии. Словно сидел в тихой, просторной университетской библиотеке, сосредоточенно обдумывая диссертацию, потом поднял голову, — а вокруг полным-полно болтливых первокурсников, только что написавших сочинение по литературе. Была еще такая неприятная минута в Бенаресе, в самом начале экспедиции: его душил кошмар, снилось, будто он один, беспомощный, уносится в беззвездную черную пустоту, а когда очнулся, увидел над собой свисающую с верхней койки могучую руку Колевича и услышал его густой, истинно славянский храп. И не только в том дело, что разгулялись нервы, уверял он себя; в конце концов, тогда у всех нервы пошаливали… Уж такие то были дни.
Он всю жизнь терпеть не мог толчеи и многолюдья. И терпеть не мог, когда к нему врывались без спросу. С досадой он потер руки и покосился на свои уравнения. Конечно, как подумаешь, если к кому и ворвались без спросу, так это к марсианам. Вот то-то и оно.
О’Брайен откашлялся и спросил:
— Живые марсиане?
— Нет, конечно. Откуда они возьмутся живые, когда у планеты никакой атмосферы не осталось? Тут только и есть живого, что лишайники да, может, два-три вида песчаных червей. Последние марсиане умерли, наверно, миллион лет назад. Но город цел, О’Брайен, цел и почти не тронут временем!
Как ни мало штурман смыслил в геологии, это показалось ему невероятным.
— Город цел? За миллион лет не рассыпался в прах?
— Ничего похожего! — с торжеством объявил Белов. — Понимаете, он подземный. Смотрю, огромная дыра косо уходит куда-то вниз. Что такое? Почему? С местностью она никак не сочетается. И оттуда все время дует, воздушный поток не дает песку засыпать отверстие. Ну, я и въехал туда на джипе, а там огромный, пустой марсианский город — как Москва, да не сейчас, а лет через тысячу, или, может, через десять тысяч лет. До чего же красивый город, О’Брайен!
— Ничего не трогайте! — предостерег О’Брайен. (Как Москва? До сих пор — как Москва!)
— Думаете, я рехнулся? Вот я как раз делаю снимки. Уж не знаю, какая механика поддерживает противопесочную вентиляцию, но она дает и освещение — тут светло, прямо как днем. А какой город! Бульвары — как разноцветная паутина. Дома — как… Куда там Долина Царей, куда там Микены! Никакого сравнения! Я ведь еще и археолог, О’Брайен, это моя страсть. Вы не знали? Так вот знайте. И скажу я вам, Шлиман полжизни бы отдал за такое открытие! Изумительно!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
