дети и внуки жили ещё дольше и счастливее, чем мы.
Лисица долго смотрела на меня и молчала, все остальные тоже молчали.
— Ты уверена?
— Да, — сказала я.
— А что скажешь ты? — она взглянула на Соколовского, а глаза её, и так тёмные, начала затягивать какая-то и вовсе зловещая чернота.
— А я хочу взять Лёлю в законные супруги и породить с ней детей, и вырастить их, и внуков тоже. И преодолеть всё, что возьмётся помешать нам в этом. И не сломаться в тех потрясениях, о коих вы все тут, оказывается, знаете.
Я сжала его ладонь — мол, молчи, потом поговорим. О потрясениях в том числе.
— Ладно, так и будет. Вы переживёте все великие потрясения и выйдете из них без потерь, все они окажутся вам по силам. А ваши дети и внуки пойдут ещё дальше вас, — сказала лисица каким-то не вполне своим голосом.
Я не могу сказать, что поверила ей… но откликнулись Фань-Фань и госпожа Аюна:
— Засвидетельствовано, — сказала одна.
А вторая мелодично произнесла что-то по-китайски, и какое-то чувство мне подсказало — смысл был тот же самый.
И что же, мы только что обеспечили себе приличную жизнь или утратили шансы на что-то важное? Я глянула на Мишу… он точно так же смотрел на меня.
— О нет, никто за вас вашу жизнь не проживёт, вам придётся самим, — пожала плечами госпожа Аюна. — Но в итоге всё будет хорошо.
Я даже проморгала момент, когда появились Болотников и Пантелеев, кажется — нашего главу сыскной службы умилостивили рябиновой настоечкой с сопливыми грибочками. Он смотрел уже не так нехорошо и спокойно сел на стул рядом с Соколовским.
— А теперь, госпожа Аюна, я весьма желаю услышать, что вы предлагаете, — сказал с поклоном Болотников.
Она кивнула.
— Линь-Линь принесла несчастье множеству людей. Она не желала согласиться с тем, что люди живут в нашем общем мире точно так же, как и те, кто людьми не родился. Она, полагаю, не обращала внимания, когда ей говорили — мир нужно слушать, с миром нужно вежливо и почтительно, и тогда он отзовётся и исполнит всё то, что нужно. Она не подумала, что многие силы — это и многая ответственность. Ей придётся научиться этому, прежде чем она вновь станет тем, кем была ещё недавно.
— И как же это возможно? — сощурился Пантелеев. — Прошу простить меня, уважаемая госпожа, мой опыт говорит мне о том, что такие не исправляются, что с ними ни делай, хоть бей-убивай, хоть уговаривай!
— Значит, нужно не бить, и не уговаривать, — улыбнулась госпожа Аюна и взглянула на лисицу, уже без улыбки.
Под этим взглядом лисица съёжилась и едва ли не втянула голову в плечи.
— Ты смеялась над людьми и видела в них лишь пищу. Ты не желала прислушаться и остановиться даже ради самосохранения, ты надеялась, что выкрутишься. Но не вышло. И дальше ты узнаешь, каково это — жить человеком. Как быть не всемогущей, как слышать мир не полностью, но только его часть, или же не слышать вовсе. Как надеяться только на свои руки-ноги, и никак не на данную свыше силу. И как легко умереть от болезни, от ранения, от руки того, кто сильнее и наглее.
— Но она же не сможет умереть? — продолжал допытываться Пантелеев.
— Нет, — улыбнулась Аюна. — Тело её умрёт, а сама она останется… и окажется в ближайшем пригодном теле, лишившемся души. И так до тех пор, пока не поумнеет, пока не станет милосерднее и великодушнее, пока просто не поймёт, что все мы разные, а мир у нас один, и если кто-то сильнее — то это не повод питаться слабейшими.
— А если вдруг поумнеет? — заинтересовался Болотников.
— Если поумнеет — сможет накопить силы для того, чтобы восстановить свой амулет. И тогда снова станет лисицей. Но мы будем приглядывать, так ведь? — госпожа Аюна взглянула на Фань-Фань.
А та молча кивнула.
Дальше же госпожа Аюна поднялась и принялась творить руками что-то, для меня запредельное. Наверное, это был проход, вот только куда? Наша лисица не очень-то хотела идти в него, но — её всё равно что втянуло внутрь. И проход схлопнулся.
Мы сидели и молчали, все. Довольно долго. Первым отмер Болотников и светским тоном пригласил всех на обед.
Они пошли в столовую, а мы остались вдвоём, взглянули друг на друга…
— О чём таком знаешь ты, и знает госпожа Аюна? — спросил Соколовский.
— Я расскажу потом. Может быть. Но моей родине досталось крепко, а они у нас похожи. И если нам с тобой додали запас прочности, то это в целом неплохо, наверное.
— Значит, пойдём дальше вместе. А детали выясним, — он взял мои руки в свои.
— Непременно, — кивнула я. — Главное — вместе.
* * *
Линь-Линь очнулась… где-то.
Всё тело болело, будто её били. Точнее, это она так подумала, потому что в прежней жизни не знала подобного унижения. Глаза открылись… и оказалось, что видят они меньше и хуже, чем она привыкла. Не было звериного нюха и звериного же чутья, она не услышала, откуда взялось что-то громкое и мощное и пронеслось мимо. К счастью, именно что пронеслось мимо, не заметив её.
Да и тело было совсем не такое, к какому она привыкла. Тощее, нескладное, с обветренным лицом, с грубой кожей ладоней и пальцев, будто той, кому оно принадлежало, приходилось работать руками.
Болела голова, Линь-Линь нащупала сбоку ссадину — от удара, кожа была содрана, волосы слиплись от подсохшей уже крови. Но в целом она ощущала себя хоть и обессилевшей, но живой.
И в этом теле едва-едва теплилась искорка магической силы.
Она не смогла ни усилить зрение и обоняние, ни убрать ссадину на голове, ни очистить волосы, ни избавиться от синяков. Шевельнула пальцами, вызывая свет… получила маленький и бледный шарик, еле видный на солнце. И более ей не удалось ничего. Ни-че-го.
Получилось сесть и оглядеться. Какие-то кусты на обочине дороги, да не простой, а той самой, железной. Или такой же.
Похожей, но не такой. Прогрохотавший мимо поезд имел совсем другие очертания и двигался с какой-то немыслимой скоростью.
С другой стороны она разглядела дорогу для телег, но по ней двигались вовсе не телеги и даже не модные авто, а какие-то обтекаемые
