— Может, и так, — с усмешкой проговорил Де Йонг, — и часть дела заключалась в этой перемене получателя страховки. Уилсон-Гимбол понимал, как на все это отреагирует брат его жены, и решил, что миллион долларов поможет уладить дело.
Билл не сказал ни слова, но теперь перенес все свое внимание с прокурора на начальника полиции. Его рука, лежащая на колене, заметно дрожала.
— Я с этим не согласен, — заявил Эллери. — Ни один человек не подвергнет себя добровольно нравственной пытке, растянувшейся на целых восемь лет, без серьезной на то эмоциональной причины. То, что вы говорите, Де Йонг, могло бы быть и верно, если бы Люси Энджел была для Гимбола игрушкой, не более того. Но он женился на ней десять лет назад и, по крайней мере, последние восемь лет не поддавался искушению разрешить создавшуюся проблему простым разводом или бегством, а оставил все как есть, превратив свою жизнь в сущий ад.
— Он любил ее, — резко бросил Билл.
— О, несомненно, — кивнул Эллери, достал из кармана свою коротенькую трубку и стал набивать ее табаком. — Судя по всему, он любил ее так сильно, что готов был терпеть любые муки, лишь бы удержать Люси. Худшее, что о нем можно было бы сказать, это то, что он был слабым человеком. А потом, сравните Люси Уилсон с Джессикой Гимбол. Вы не видели Люси, Поллинджер, а Де Йонг ее видел, и не сомневаюсь, даже при всей его непрошибаемости пульс у него убыстрился. Она поразительно привлекательная молодая женщина. А Джессика Гимбол… Конечно, грех смеяться над морщинами…
— Все это, может быть, и правда, Квин, — отозвался Поллинджер. — Но если это так, то какой дьявол дернул его вступить во второй брак со светской дамой и стать двоеженцем?
— Может, тщеславие, как знать? Бордены — мультимиллионеры. И хотя Гимбол из знатной семьи, я, кажется, вспоминаю, что в последние годы они сильно обеднели. К тому же у старого Джаспера Бордена нет сыновей. Слабый, но амбициозный человек мог не устоять перед таким искушением. А может, он испытывал давление со стороны матери. Старая леди Гимбол — черт в юбке. Острые языки из светских будуаров называли ее «старым боевым топором республики». Не удивлюсь, если это именно она, сама не ведая, в какую жуть толкает сына, подбила его на двоеженство.
Прокурор и главный полицейский Трентона переглянулись.
— Похоже на правду, — заметил прокурор. — Сегодня утром я беседовал с миссис Гимбол. И у меня сложилось впечатление, что это был брак по расчету, по крайней мере выгодный для Гимбола.
Билл Энджел заерзал на стуле.
— Не понимаю, какое все это имеет отношение ко мне. Может, я пойду?
— Подождите минутку, мистер, — попросил Де Йонг. — А как насчет завещания? Я хочу спросить, составлял ли Уилсон завещание?
— Уверен, что нет. Если бы он занялся завещанием, то обратился бы ко мне.
— Все имущество на имя вашей сестры?
— Да. Обе машины, дом… Джо этим пользовался, и только.
— А миллион? — Де Йонг заскрипел на своем вращающемся кресле. — И миллион. Неплохой кусок для миловидной вдовушки.
— В один прекрасный день, Де Йонг, — с улыбкой произнес Билл, — я заставлю вас подавиться этой вашей гиеноподобной усмешечкой.
— Да как вы…
— Господа, господа! — живо вмешался Поллинджер. — Можно без оскорблений? Вы принесли свидетельство о браке сестры, мистер Энджел?
Бросив красноречивый взгляд на полицейского, Билл выложил на стол свидетельство.
— Гм, — крякнул прокурор. — Мы сверились с филадельфийским архивом. По этой части вопросов нет. Он действительно женился на Люси Энджел за два года до вступления в брак с этой женщиной Борден. Скандал, да и только!
Билл забрал документ.
— Именно скандал, а помои пытаются лить на мою сестру!
— Никто не…
— Далее, — перебил Поллинджера Энджел, — мы хотим получить тело. Он был мужем Люси, и мы имеем законное право похоронить его. Здесь никаких споров быть не может. Завтра я получу судебное распоряжение. В штате не найдется судьи, который отказал бы Люси в ее праве похоронить мужа на основании этого брачного свидетельства!
— Но послушайте, Энджел, — заерзал прокурор. — Ну стоит ли лезть в бутылку в связи с создавшимися обстоятельствами? Эти люди из Нью-Йорка достаточно могущественные, а он как-никак был Джозефом Кентом Гимболом, вы же сами понимаете. Было бы неразумно… Вы не правы…
— Не прав? — огрызнулся Билл. — А кто думает о правах моей сестры? Вы полагаете, что можете одним росчерком пера вычеркнуть десять лет жизни женщины? Считаете, я побоюсь этой своры только потому, что у них положение и деньги? Да в гробу я их видал! — И он вышел, хлопнув дверью.
Трое оставшихся мужчин сидели молча, пока не стихли его шаги по лестнице.
— Я говорил вам, что Билл Энджел способный человек, — напомнил Эллери. — И вы напрасно недооцениваете его юридические знания.
— Что вы этим хотите сказать? — спросил прокурор.
— Перефразируя немного Цицерона, давайте согласимся, что благоразумие — это знание вещей, коих следует избегать, и тех, которых следует искать. Помните о Мартовских идах и все такое.
* * *
В понедельник в девять тридцать утра Эллери Квин, облаченный в отличную габардиновую пару оливкового цвета и с панамой на голове, назвал свое имя клерку в офисе Национальной страховой компании, расположенном в красивом доме на нижней части Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Воскресенье он провел дома, размышляя над убийством Уилсона-Гимбола в промежутках между наслаждением кулинарными изысками Джуны и выслушиванием довольно циничных комментариев по этому делу своего отца-инспектора. И теперь, вопреки светской игривости своего наряда, был далеко не в лучшем настроении.
В приемной перед дверью с табличкой «Кабинет исполнительного вице-президента» проворная молодая женщина с улыбкой, позаимствованной с рекламного плаката зубном пасты, читая его карточку, удивленно вскинула брови:
— Мистер Финч не ждал вас так рано, мистер Квин. Его еще нет. Разве вам назначено не в десять?
— Если и так, то меня не оповестили. Ничего, я подожду. А вы имеете какое-нибудь представление, чего ради ваш драгоценный шеф желает меня видеть?
— Любому другому посетителю, — улыбаясь, ответила секретарша, — я бы сказала «нет». Но поскольку вы детектив, не буду скрывать. Мистер Финч позвонил мне вчера днем домой и все рассказал об этой ужасной трагедии в Трентоне. Так что, я полагаю, миссис Гимбол тоже будет здесь. Не желаете ли подождать мистера Финча в его кабинете?
Эллери последовал за ней в роскошное помещение, выдержанное в голубых и слоновой кости тонах, будто из какого-то голливудского фильма.
— Последние дни я вращаюсь в золотых кругах, — поделился он. — Метафорически, разумеется, не в буквальном смысле, мисс Захари, если не ошибаюсь.
— Как вы узнали? Присаживайтесь, мистер Квин.
Она проворно подошла к непомерно большому письменному столу и принесла с него коробку.
— Сигарету?
— Нет, спасибо. — Эллери опустился в голубое кожаное кресло. — Предпочитаю трубку.
— Не желаете ли отведать табак мистера Финча?
— От такого предложения ни один курильщик трубки не откажется.
Молодая женщина принесла со стола шефа большую банку с табаком, и он набил им трубку.
— Мм. Недурственно. Просто замечательный. В самом деле. Что это?
— Право, я не знаю. В этих делах я полный профан. Это какая-то специальная смесь иностранных табаков или что-то в этом роде, а куплена она у Пьера с Пятой авеню. Если хотите, я могу прислать вам немного…
— О, что вы!
— Мистер Финч не будет против. Я уже так делала. О, доброе утро, мистер Финч! — Молодая женщина снова улыбнулась и вышла.
— А вы — ранняя пташка, как я вижу, — сказал Финч, пожав руку Эллери. — Ну, что тут скажешь, час от часу не легче. Это дело с каждым мигом становится все более скверным. Вы видели утренние газеты?
Эллери поморщился:
— Обычная оргия.
— Ужасно. — Мистер Финч убрал в шкаф шляпу и трость, сел, глянул на принесенную секретаршей почту, зажег сигарету и вдруг посмотрел прямо в глаза Эллери: — Что толку ходить вокруг да около, Квин? Вчера я говорил с Хатуэем и некоторыми из директоров. Мы считаем, что с точки зрения компании нужно действие.
— Действие? — Эллери вскинул брови.
— Вы должны признать, что на поверхности все выглядит несколько подозрительно. Мы никого не обвиняем, но… О, простите. Это, должно быть, Джессика.
Мисс Захари открыла дверь и впустила миссис Гимбол, Андреа и двоих мужчин.
Эллери отметил про себя, что за прошедшие тридцать шесть часов мать Андреа сильно сдала. Она тяжело опиралась на руку дочери, и глаза ее смотрели совсем безжизненно. В ясном свете просторного кабинета Финча с большими окнами он прочитал в них страдание недалекого, гордого и подавленного духа. Миссис Гимбол едва передвигала ноги. Финч молча подвел ее к креслу.
